Анна Семироль – Азиль (страница 74)
– У всех нас рано или поздно появляются поступки, которые очень хочется искупить – потом, по прошествии времени. Веточка, что с тобой?
У Вероники дрожат губы, в глазах снова стоят готовые пролиться слёзы. Она присаживается на корточки перед братом, гладит его бессильно опущенные меж колен руки.
– Ведь это не она была там, откуда мы бежали? Жиль, скажи, что не она, пожалуйста…
Он молчит. Ему кажется, что любое произнесённое им сейчас слово сделает его предателем. Жиль отворачивается, не в силах вынести полного ужаса взгляда сестры. За него отвечает Ксавье Ланглу:
– Это судьба, Веро. Или Божья воля. Не осуждай, если не можешь понять.
Священник бережно укрывает спину Жиля тонкой тканью, приклеивает к коже её края. Заставляет мальчишку выпить бурую горечь из пузырька.
– Жиль, это опий, разбавленная настойка. Снимет боль, поможет уснуть. Умойтесь и поднимайтесь в мою келью. Я раздам детям обед и принесу поесть вам. А пока можете подремать. Отдых необходим.
В умывальне Вероника старательно моет брату голову мылом и отваром трав. Жиль терпит, ворчит сквозь зубы, когда мыльная пена лезет в зажмуренные глаза, но на самом деле ему приятно, что сестра с ним возится. Он брызгает на неё водой из жестяной лохани, хватает за коленки. Женский задорный смех разносится по каменным коридорам Собора, и Ксавье Ланглу замирает и улыбается, слушая его. Улыбается и Сорси, раскладывая по мискам густую кукурузную кашу с кусочками курицы; и губы детей Азиля, спрятанных за стенами Собора, тоже трогают улыбки.
Ксавье дожидается окончания обеда, помогает добраться до спален самым маленьким из ребятишек и поднимается в свою келью. Жиль спит в узкой, жёсткой койке священника, лёжа на животе. Вместо подушки у него под головой – колени Вероники. Молодая женщина что-то тихо напевает, поглаживая кончиками пальцев волосы и щёку брата. Ксавье тяжело опускается на стул возле койки.
– Ты так ничего и не рассказала, Веточка.
– Я хочу забыть, Ксавье. Забыть поскорее. – Её голос звучит глухо и отчуждённо. – Это страшные люди. Им не место в моей памяти. Если бы не Жиль, меня бы уже не было. Как получилось, что он попал к ним?
По лицу отца Ланглу пробегает тень, морщины становятся глубже.
– Плохой вопрос ты задала, Веточка. Мы с Жилем как могли берегли тебя от…
– Правды, – перебивает Вероника. – Ты учил меня не лгать.
– Я никогда тебе не лгал, моя девочка. Просто не говорил того, что может навредить…
– Как мне могла навредить правда о том, что мой маленький брат на самом деле жив?
– Не перебивай, Веро, – мягко говорит Ксавье. – Ты не дослушала. Правда могла убить вас с Жилем.
Вероника беспомощно моргает, пальцы, перебирающие светлые пряди на щеке Жиля, замирают.
– Я понимаю, что должен рассказать тебе это, Веточка. И боюсь. Потому что жизнь поделится на до и после сказанного. И в моём рассказе совсем не будет места для Бога.
Он отходит к окну, встаёт лицом к свету.
– Прости. Я не могу сейчас на тебя смотреть, Веро. И так легче говорить. Я начну с главного, пока ты ещё можешь слышать, слушая. Вероника… Электромобиль твоих родителей сгорел не из-за несчастного случая. Его сожгли. Жиль видел, как отцу перед отъездом передали письмо. И когда тот сломал печать, содержимое конверта взорвалось. Месье Бойер успел вытащить сына, дотащить до моста и сбросить вниз, в Орб. По невероятной случайности Жиль не утонул, его вынесло к берегу. Я нашёл его, когда плыл на лодке в Ядро, и отвёз в госпиталь. Его выходили, я забрал его в Собор и вырастил здесь.
– Почему ты не привёз его в дом Каро? Ксавье, я же не чужая…
– Убийство твоих родителей и Жиля заказал Фабьен Каро. Видишь ли, у меня есть хороший друг в управлении полиции… Было расследование, которое в итоге закрыли и забыли под давлением со стороны Главного Судьи. Веро, твой брак с Бастианом – часть плана. Так как женщина не может быть частью Совета Семи, а должность переходит к членам семьи по мужской линии…
Маленькая светловолосая женщина всхлипывает так громко и отчаянно, что Ксавье прерывает рассказ.
– А?.. – сонно моргает разбуженный Жиль.
Вероника торопливо целует его в макушку, и мальчишка снова погружается в сон.
– Если бы я вернул Жиля домой, Каро бы не оставили ему и шанса. Объявили бы, что маленький наследник рода Бойер умер от ожогов или инфекции. А если бы Жиль успел сказать тебе, что произошло, то и тебя бы тоже не пощадили. Вот почему я прятал его у себя, сколько мог. А два года назад он ушёл.
– Почему?
– Узнал о нас с тобой и решил, что так будет лучше. Лучше для тебя.
Священник подходит к койке, присаживается на корточки. Глядит на Жиля, старательно избегая смотреть на Веронику.
– Он всегда думал прежде всего о тебе. О тех, кто дороже всего. Всякое бывало за эти годы, но ты всегда была его смыслом жизни. Он искренне считает, что между вами существует живая нить. Он всегда старался незаметно быть неподалёку.
Бегут минуты. Полоса света на полу сдвигается на полшага. Жиль глубоко дышит во сне, беспокойно вздрагивают тонкие светлые ресницы. Ксавье Ланглу молчит, он опустошён до дна. Издалека эхом доносится детский смех, топот маленьких ног в пустоте коридоров. Вероника Каро, урождённая Бойер, сидит, глядя перед собой бессмысленным, пустым взглядом. Наконец губы, сомкнутые в прямую линию, трогает улыбка.
– Ксавье, я не вернусь в Ядро.
Морщины на лбу священника становятся глубже, углы рта самопроизвольно опускаются. Никогда прежде Вероника не видела его таким бессильным и потерянным.
– Нет.
– Я не вернусь в дом убийц моих родителей. – Она говорит спокойно и уверенно. – Останусь здесь, с тобой и братом. Я буду помогать тебе во всём, ты же знаешь.
– Знаю.
– Почему же тогда ты не рад?
– Потому что в Ядре твоя дочь. Потому что я не имею на тебя права. Потому что за стенами Ядра безопаснее, чем здесь. И я не сомневаюсь, что Собор будет атакован в ближайшее время.
– И в это время я хочу быть рядом с тобой. И ты не сможешь мне запретить. Я поняла, что хотел сказать Жиль, когда говорил, что я так же свободна, как он. Но ты прав: я должна попрощаться с Амелией.
– Веточка, нет. Это слишком опасно.
– Ночью, мы поедем ночью! Ганна всегда оставляет для меня незапертой заднюю дверь, Каро не ходят там. Меня никто не заметит, Ксавье!
Он колеблется. Бастиан Каро все эти дни не дома, у него дела во Втором круге. Нет, всё равно опасно, но… Вероника смотрит на него с мольбой и отчаянием:
– Я же больше никогда её не увижу, понимаешь?..
Ксавье не находит, что сказать. Понимает, что право матери для неё превыше осторожности, как бы он ни убеждал.
– Ты отвезёшь меня по реке? – в надежде спрашивает Вероника.
– Как только стемнеет.
– Да. Я только попрощаюсь с дочкой и вернусь.
Она сияет так, будто сегодня самый счастливый день в её жизни. Ксавье с грустью смотрит на Веронику – и цепляется за призрачную надежду, что всё-таки сможет её переубедить.
«Нельзя, родная. И я не могу, не имею права рассказывать, почему тебе нельзя оставаться со мной. Это только моя ноша. Тебя она сломает, хрупкая моя Веточка…»
– Амелия, отойди от окна. Почему ты до сих пор не в кровати?
Девочка со вздохом сползает с подоконника, шумно двигает за собой стул. Она знает, что эти звуки мешают отцу и незнакомому месье с нервным лицом и в одежде цвета пыли. Но сейчас очень хочется сделать хоть что-то назло. Хотя бы не уходить в свою комнату и елозить стулом погромче.
– Ситуация совсем дрянная, месье Каро. У нас нет связи с половиной секторов Третьего круга, – склонившись над разложенной на стеклянном столике картой, рассказывает «пыльный». – Во Втором паника, люди засели по домам. Производство встало, Университет распущен. Третий круг полностью объят беспорядками. Силы полиции не беспредельны. Мои люди деморализованы.
– Канселье, что мы делаем не так? Почему трущобные крысы теснят наших вооружённых бойцов? – Бастиан подцепляет указательным пальцем кофейную чашку, заглядывает в неё, морщится: – Пустая и грязная. Никакого порядка. Горничная!
Начальник полиции смотрит на него, приподняв бровь:
– А всё потому, месье Каро, что вы привыкли недооценивать людей. Все, кто не вашего уровня, приравнены вами к мусору и безмозглым предметам быта. И простолюдины это отлично понимают. И сейчас эти люди полностью руководят ситуацией в Третьем круге. Этот мир не брал оружие в руки более двухсот лет. И то, что большая часть людей старательно забывала – войны, убийства, геноцид, – меньшая часть в себе взращивала и оттачивала. Совершенствовалась в искусстве уничтожения по подвалам и задворкам. А среди них полно тех, кто куда умнее вас.
Он рассуждает настолько спокойно, что Бастиану кажется, будто они обсуждают не реальное положение дел, а теорию.
– Те, кто живёт в достатке, не заботится, как добыть и отнять. Расслабились. А неимущие иные, они готовы действовать. Вот пример. Вы сейчас наорёте на служанку за то, что не заменила вам опустевшую чашку на полную. При этом будете полностью уверены, что она смолчит, стерпит и постарается тут же загладить вину. А ей ничего не стоит выменять на подпольном рынке недельный заработок на дозу яда и швырнуть вам его в следующую чашку с кофе. Понимаете?
– Мари хорошая! – гневно восклицает Амелия и топает ногой. – Нельзя так плохо думать о людях! Вы сам такой, раз так говорите!