Анна Семироль – Азиль (страница 73)
– Да.
Он лезет в карман штанов, достаёт тряпицу, бережно разворачивает её и извлекает заколку в виде серебряной бабочки. Протягивает Веронике.
– Это я т-тогда тебя за б-бока щекотал. И украл, вот… И тогда п-понял, что у вас…
Он осекается и умолкает. Серебряная бабочка подрагивает тонкими крыльями, словно живая. Вероника поникает головой.
– В тот день мы были счастливы, Жиль. Оставь её пока у себя, хорошо?
Воздух прорезает резкий свист. Мальчишка оборачивается: так и есть, полиция. Трое полицаев спешат к ним со стороны главных врат Собора. Жиль хватает сестру за руку, и они со всех ног несутся к цветникам. Вероника на бегу теряет кепку, но подбирать некогда, надо скорее…
Брат и сестра ныряют в зелёный лабиринт, который оба знают наизусть, пригнувшись, пробегают от одного поворота к другому, не забывая считать мысленно: третий вправо, пять вперёд, левый второй, вновь четыре вперёд, снова влево один, вперёд до упора и направо. Голоса полицейских за спиной чуть стихают, но Жиль уверен: они не отступятся. Они с Вероникой сворачивают во внутренний двор. Дверь чёрного хода заперта. Вот и стена, увитая плющом, скрывающим скобы-ступеньки, что ведут вверх. Мальчишка подсаживает сестру, шёпотом подсказывая, где находится следующая скоба. Вероника ловко добирается до широкого подоконника второго этажа, влезает в открытое окно.
– Давай, мой хороший! – тихонько умоляет она Жиля, тянет к нему руку.
Он отступает под сень кустов, качает головой. Поворачивается, показывая промокшую кровью повязку на плече, просит:
– Найди Учителя. От-ткройте дверь.
Вероника послушно кивает и исчезает в окне. Жиль забивается под ветки жасмина, ложится и вслушивается, как в глубине Собора звонко шлёпают по каменному полу бегущие ноги в лёгких сандалиях.
XV
Libre
– Встаё-о-ом!
Мальчишку встряхивают за шиворот так, что капюшон безрукавки угрожающе трещит. Жиль беззащитно ойкает, зажмуривается, пытается закрыться руками.
– И куда мы так неслись, а? – грозно вопрошает полицейский лет сорока и отвешивает ему подзатыльник.
Жиль хнычет, неразборчиво ноет, тянет время. Он ужасно боится, что полицейские полезут под куст и найдут прикопанный наспех вакидзаси.
– Я н-ничего не сд-делал…
– Ноги расставь! Руки за голову!
Мальчишка слушается. Пока полицаи в четыре руки обыскивают его, он молча смотрит на окна Собора. Нашла ли Вероника отца Ланглу? А если его нет на месте? Священник часто уходит навещать больных прихожан. И вполне может быть сейчас где-то в трущобах. От этой мысли Жилю становится не по себе.
– Чт-то я вам сд-делал? – тянет он плаксиво. – Отпустите…
– Ты чего, крыса помойная, тут шастаешь?
Пинок по голени, тычок автоматом между лопаток – и мальчишка падает на колени. Тяжёлый ботинок опускается на пальцы правой руки, но Жиль шустро убирает ладонь, хватается за серые брюки полицейского.
– Я ничего н-не нарушал, я п-просто испугался и п-побежал… – умоляюще ноет он.
– А приятель твой где?
– Убежал.
– А кровь на плече откуда?
Ему даже ответить не дают – ботинок бьёт в беззащитный бок, заставляет скорчиться в траве, ловя ртом воздух. Полицаи смотрят на него сверху вниз, будто ждут, когда он шевельнётся, чтобы добавить ещё.
– Месье, что здесь происходит? – раздаётся над головой грозный мужской голос, который Жиль узнал бы из тысячи.
Ноги в тяжёлых ботинках тут же отходят в сторону. Жиль кое-как встаёт на четвереньки, поднимает голову. Дверь чёрного хода открыта нараспашку. На пороге стоит отец Ксавье, и из-за его спины выглядывает десяток любопытных детских лиц.
– Бродяжку поймали, отец Ланглу, – уверенно рапортует старший из тройки полицаев. – Видимо, лазутчик повстанцев. С фильтром-то – точно не из вашего круга.
Ксавье подходит, осторожно подхватывает Жиля под мышки, помогает подняться.
– Ты как, сынок? Цел? – обеспокоенно спрашивает он.
Жиль кивает. Полицейские мнутся с ноги на ногу, потом старший открывает рот, чтобы что-то сказать, но рык Ксавье не даёт ему и слова вставить:
– Повстанцев своих на улицах ловите! А здесь дом Божий! И за его стенами сейчас – более трёхсот таких вот мальчишек и девчонок от трёх до пятнадцати лет! И все они не из нашего круга, а из трущоб, которые вы разносите в каменное крошево!
Все три серых мундира багровеют ушами, мямлят невнятные извинения. Отец Ланглу награждает их тяжёлым взглядом и продолжает:
– Если вы – стражи народа и порядка, а не вооружённая банда, помогите детям. Приведите тех, кто остался без крова и родных. Я не прошу еды и вещей, я призываю позаботиться о тех, ради кого вы вышли с оружием на улицы.
– Ну извините, – разводит руками старший. – Этот тоже ваш?
– Мой.
Вслед за этим коротким словом, прозвучавшим уже из Собора, дверь перед полицейскими с грохотом закрывается. Шумно гремит по скобам засов. Всё, разговор окончен. Серым мундирам остаётся только уйти.
А по ту сторону двери Жиля бережно обнимают Ксавье и Вероника.
– Оп-пять ревела? – строго спрашивает Жиль, трогая пальцем мокрую щёку сестры.
Веро кивает, смеётся тихонько. Вокруг толпятся любопытные дети, галдят, дёргают священника за длинные полы сутаны. Ксавье что-то отвечает невпопад, а сам смотрит на Веронику и Жиля.
– Всё будет хорошо, – шепчет она, прижимаясь щекой к плечу брата. – Теперь всё обязательно будет хорошо…
Ксавье уводит их за собой, остановившись только чтобы закрыть окно на втором этаже и опустить металлические ставни.
– Теперь, когда ты дома, мы это окно забаррикадируем, – говорит он Жилю. – Собор теперь сам себе крепость. У нас самый надёжный дом, верно, ребята?
– Да-аааа! – верещит малышня, прыгая вокруг священника.
– Отк-куда столько детей? – ошарашенно спрашивает Жиль. – Их п-правда триста?!
– Больше. Люди приводят. У большинства есть родители, которые боятся за них. Это дети Третьего круга. Здесь они нашли спокойный угол и пищу. Я обещал заботиться о них, пока жив, – рассказывает Ксавье, не спеша шагая по коридорам. – Старшие помогают мне с маленькими, стираем и еду готовим сообща. Заодно укрепляем Собор. Мне помогают студенты. Ректор распустил Университет, но часть ребят осталась.
– Отк-куда еда на всех?
Ксавье оборачивается и твёрдо говорит:
– Еда. Оружие. Медикаменты. Вода. Электричество. Это есть, и всем хватит. Достаточно вопросов, Жиль. Пойдём в медблок, я займусь твоим плечом. Веточка?
– Я с вами, – поспешно отвечает она.
В медблоке от яркой белизны слезятся глаза. Жиль сидит на кушетке, сутулясь, и с опаской наблюдает, как Ксавье пинцетом вытягивает из металлического ящичка какие-то инструменты и мотушку ниток. Вероника держит Жиля за руку, которую не выпускает ни на секунду с момента, как закрылась дверь чёрного хода.
– Расскажи, – просит она после того, как отец Ланглу обрабатывает её разбитую губу. – Я восемь лет тебя оплакивала, Жиль. А ты живой.
Жиль упрямо качает головой, спускает с плеч лямки штанов. Вероника помогает ему снять безрукавку. Спина мальчишки – сплошной старый ожог, покрытый ссадинами и лиловыми синяками. Священник мрачно рассматривает грубый шов на плече, быстро обрабатывает его вонючей прозрачной жижицей.
– Почему ты позволил себя бить? – сурово спрашивает он. – Не я ли учил тебя, как вести себя в толпе?
– Я защищал д-девушку, – цедит мальчишка сквозь стиснутые зубы.
– Ту самую, из-за которой ты в банде остаёшься? Японку Акеми?
Жиль вздрагивает, будто его ударили, бледнеет. Ксавье возвышается над ним, смотрит строго и прямо. От его взгляда не спрятаться, не уйти. «Таким взглядом можно дырки в человеке делать», – с тоской думает Жиль, а вслух спрашивает:
– Кто т-тебе сказал?
– Её напарница.
Ксавье снова отходит к столу с инструментами, берёт склянку и осторожно втирает остро пахнущую травами мазь в спину Жиля.
– Ты хочешь спросить, откуда я знаю Сорси? Она привела ко мне первую группу детей. Маленьких японцев, родителей которых арестовали.
– З-зачем?
Молчание тянется дольше обычной паузы между вопросом и ответом. Будто Ксавье взвешивает то, что собирается сказать.