Анна Семироль – Азиль (страница 71)
– Полицейский, – коротко бросает Рене. И, увидев, как округлились глаза Акеми, поясняет: – Помнишь, я тебе рассказывал про друга, которого убили, когда мы были студентами? Это был сын Дюрана.
Вдвоём они собирают на крыше всё, что может быть использовано для костра. Спускаются на технический этаж, ищут горючие материалы и там, среди гор цементной пыли. Акеми отбегает в закуток справить нужду, а вернувшись, вспоминает, о чём хотела спросить Рене:
– Я ночью плач слышала. Женский. Это кто?
– Женский? – удивлённо переспрашивает Клермон. – Видимо, кто-то из парней прихватил с собой трофей. Выясним.
Завтракают все в одном из спортзалов – большом и гулком, сохранившем большинство тренажёров. Сюда же приходят раненые, их поят оставшимся куриным бульоном. Жиль, сутулый и взъерошенный, сидит в самом углу на горке блинов для штанги и жуёт половинку чёрствой кукурузной лепёшки. В сторону Акеми он даже не смотрит. Ей от этого неуютно и тоскливо. Будто она, Акеми, виновата во всех его бедах.
– Так, внимание! – Рене поднимается во весь рост, прохаживается между полусотней бойцов. – Вопрос, на который я требую немедленного ответа. Кто приволок сюда бабу?
– Ты, – отвечает Тибо. Зал взрывается дружным хохотом.
– Остроумно, – кивает Рене. – Ночью плакала женщина. Не Эжени и не Акеми. Кто?
Смех стихает под тяжёлым взглядом Шамана. Воцаряется тишина – такая, что слышно, как на лестнице под ботинками часового шуршит цементная крошка. Бойцы глядят друг на друга, недоуменно пожимают плечами.
– Я тебе подарок хотел сделать, – раздаётся негромкий голос.
К Рене не спеша подходит парень лет двадцати. Широкую спину крест-накрест перечёркивают лямки пропылённых штанов, плечи и рябое лицо усыпаны крупными тёмными веснушками.
– Знаю, что нельзя, – спокойно говорит он. – Нарушил. Но на подарок взгляни, Шаман. Приведу?
Он выбегает из спортзала и вскоре возвращается, таща перекинутую через плечо женщину в длинном тёмно-красном платье. Когда её ставят на пол, она обводит собравшихся загнанным взглядом – и поникает светловолосой головой. Понимает, что помощи ждать неоткуда.
– Ну здравствуйте, мадам, – с галантным поклоном обращается к ней Рене. – Вы к нам надолго?
По толпе мужчин пробегает лёгкий гомон, смешки. Кто-то присвистывает. Акеми смотрит на женщину в красном во все глаза. Совсем юная, маленькая, щуплая, под стягивающей тонкие запястья верёвкой – синяки. Светло-пшеничная прядь волос прилипла к разбитым губам. Под синими глазами с наплаканными, припухшими веками – тени. Акеми смотрит, и её постепенно наполняет мрачное торжество.
– Вот так подарок! – громко и весело восклицает она. Подходит ближе, встаёт за левым плечом Рене. – Молодчина, боец! Где добыл?
– Мамзелька рикшу искала, чтобы её из Собора домой довёз, в Ядро. Ну и нашла, – радостно разводит руками «добытчик». – Правда, пришлось приложить её хорошенько. Чтобы убедить, что мы едем в нужную сторону.
– Ты знаешь, кто она? – спрашивает Акеми у Рене. – А ты знаешь? А вы?
Она обходит вокруг пленницы, восхищённо цокает языком.
– А может, она сама нам скажет? Мадам, давайте знакомиться. Я Акеми Дарэ Ка, сестра Кейко Дарэ Ка и старшая дочь Макото Дарэ Ка. – Слова срываются с губ, словно камни, раня саму Акеми. – Ваш муженёк, мадам, убил мою младшую сестру и отца сослал на работы в ядерном реакторе! Давайте же знакомиться, мадам, ну!
Голос срывается на визг, Акеми обеими руками бьёт женщину в грудь, сбивает её с ног. Рене вовремя хватает разъярённую японку за локти, заставляет сесть.
– Милая, уймись. Не лишай мужчин удовольствия от общения с благородной дамой. Как, вы говорите, вас зовут, мадам? Мы не расслышали.
– Вероника Каро, – тихо, как шелест.
Это имя эхом слетает с губ ещё одного человека. В своём углу встаёт с места Жиль и, пошатываясь, пробирается через толпу ближе. Туда, где под ногами мужчин сжалась в ужасе хрупкая белокурая женщина. Её страх забавляет их, бойцы смеются.
– Чувствуйте себя как дома, мадам Каро. – Рене просто источает любезность. – К сожалению, нам нечем вас кормить. Ваш муж прекратил снабжение мятежных секторов Третьего круга. Но смею вас заверить: пока вы не надоедите моим людям, вас не съедят.
– Что я вам сделала?
По щекам бегут крупные слёзы, Веронику колотит дрожь. Акеми вырывается из рук Рене, зло шипит.
– Ничего, мадам. Как и убитая вашей семейкой Кейко. И дети трущоб, что умирают от голода, – безэмоционально отвечает Клермон.
– Рене, отдай её мне! – яростно кричит Акеми. – Я прошу, отдай мне эту тварь!
– Нет, дорогая, – нежно улыбается Шаман и подмигивает Веронике. – Она слишком хороша для тебя. И ты быстро её сломаешь. Такие подарки дарят только мужчинам.
Идею встречают дружным одобрительным гулом и улюлюканьем. Рене довольно кивает, перехватывает Акеми поудобнее.
– Где тут у нас комната с кроватью пошире? Проводите мадам Каро туда, пусть отдохнёт. А мы чуть позже решим, кто будет её первым гостем. Сперва дела, потом развлечения.
«Терпи, Вероника. Не сопротивляйся, не зли их – и, возможно, у тебя будет шанс. Страх и боль – это только то, что внутри тебя. Вне тебя их не существует».
Она повторяет это мысленно раз за разом. Пока её ведут длинными коридорами, усыпанными кусками пластика, стекла и раскрошенной кафельной плитки. Пока сдвигают вместе две кушетки, пробудившие воспоминания о госпитале, где родился её сын, проживший несколько минут. Пока её жадно и грубо щупают сквозь платье. Она просто дышит и повторяет про себя: «Терпи, Вероника».
– Не тронь, Шаман не велел пока!
– Да не узнает он, не трусь! Сам пощупай…
– Оставь её. Такая же девка, как наши, только чистенькая.
– Ты её ещё пожалей.
Её легонько похлопывают по щеке. Ладонь широкая, шершавая, пахнет неприятно. Мозоли больно царапают щёку. От таких ладоней напрасно ждать защиты.
– Мамзель, я тебе сейчас руки развяжу. Сходи в уголок, отлей.
Ей стыдно и противно, но она повинуется. Не поднимает глаз на этих двоих соглядатаев, но точно знает, что они смотрят на неё.
«Мне должно быть безразлично. Я обязана сохранять спокойствие. Или я лишу себя единственного шанса…»
В четыре руки её растягивают на кушетке, привязывают, примотав запястья к ржавой трубе в изголовье. Вероника молчит, закрыв глаза. И лишь когда понимает, что осталась в комнатушке одна, беззвучно плачет. Она прислушивается к шагам и голосам, ждёт, холодея всякий раз, когда ей кажется, что кто-то подошёл к двери. Вскоре силы покидают её, и она погружается в зыбкую, болезненную дрёму.
Просыпается она резко, словно её толкнули. Солнечный свет из окна напротив бьёт в глаза, мешает видеть, но Вероника понимает, что в комнате больше не одна. Предчувствие того ужаса, что предстоит ей и начнётся прямо сейчас, заставляет её биться в путах и умоляюще скулить:
– Не надо, нет, нет, пожалуйста…
Свет меркнет, заслонённый чьим-то силуэтом, и над Вероникой склоняется худенький подросток. Светлые немытые волосы закрывают левую половину лица, но Веро видит уродливые шрамы, покрывающие щёку и лоб мальчишки, стягивающие внешний угол левого глаза.
– Т-тише…
– Нет-нет-нет, – молит она, мотает головой, ёрзает, стараясь спрятаться, отодвинуться.
Влажная, тёплая ладонь зажимает ей рот. Пальцы остро пахнут железом. Вероника пытается куснуть мальчишку, и он тут же убирает руку.
– Послу-ушай…
– Уходи! – Горло стискивает спазмом, и вместо крика получается жалкий писк. – Не трогай…
Он отходит на шаг, усаживается на кушетку у поджатых ног Вероники. Делает один глубокий вдох, словно собираясь нырнуть. Выдыхает. Вероника видит, что мальчишка пытается что-то сказать, но не может. И сама умолкает, всматривается в его лицо…
– Саме амала-аа… – негромко нараспев начинает парнишка. – Оро келена-а… Оро ке-ле-на…
– Дивэ келена… – подхватывает Вероника ошарашенно. – Са а рома, дайэ…[19]
Мальчишка улыбается, подносит палец к губам: тихо.
– Нянюшкина песенка… Ты откуда её знаешь?.. Жиль?! Ты ведь Жиль, правда? – шепчет она.
Он кивает, беззвучно смеётся. Перекидывает в правую руку короткий серебристый клинок с чёрной рукоятью, перерезает верёвку, освобождая запястья Вероники. Откладывает клинок, бережно разминает её бледные маленькие ладони, разгоняя кровь.
– Братик, – повторяет и повторяет Вероника. – Братик мой…
Жиль обнимает её. Вздыхает счастливо.
– Я так б-боялся, что не узнаешь. В-вот так вот. В-веро, слушай. Мы ух-ходим. Сейчас.
Она гладит его по спутанным волосам, кончиками пальцев касается изуродованной щеки. Трудно понять, слушает ли она его – потрясённая, ошарашенная внезапной радостью узнавания. Кивает невпопад, улыбается глупо, светло. Будто забыла, где находится.
– Как ты выжил? Почему ты не вернулся домой?
– П-потом. Надо уходить. П-почти все разошлись, мы можем сбежать. Готова? – Он берёт её лицо в ладони, строго смотрит в счастливые, сияющие глаза: – Веро, соберись! На п-подоконнике одежда, переодевайся, отв-вернусь.
Несколько минут спустя в комнате стоят двое похожих друг на друга мальчишек в старых зачиненных комбинезонах. Вероника брезгливо рассматривает на себе пропахшую чужим потом майку, прячет под кепку собранные в хвост волосы. Жиль неодобрительно косится на её лёгкие сандалии, прикидывая, каково ей будет бежать по осколкам и каменному крошеву.