Анна Семироль – Азиль (страница 58)
– Хорошо, ты самый страшный, – поспешно соглашается она. – И давно ты такой… особенный?
Рене стирает тряпкой воду со стола и только потом отвечает:
– Не знаю. Чтобы выяснить, кристалит ты или нет, надо прикоснуться ко льду.
– Но это же верная смерть, если ты не… Рене, зачем ты его трогал?
Он выжимает тряпку над тазом. Выкручивает старательно – так, что на напряжённой спине проступают позвонки. Акеми молчит и ждёт. Вариантов много, но ей нужна правда. И она понимает, что с такой правдой человека торопить нельзя.
– Вероятно, ты думаешь, что я ненормальный, – начинает Рене, словно не к ней обращаясь, тщательно подбирая каждое слово. – Что я с кем-то поспорил на что-то ценное. Или спьяну решил показать свою смелость. Или пытался покончить с собой. Нет. Я просто заступился за друга. Пять или шесть лет назад, когда мы учились в университете. Он повздорил с элитарием, который был на год младше. Они сцепились, я разнял. И вроде как эту историю все забыли. А на празднике урожая мы оба получили сзади по удару дубинкой. И пришли в себя в трущобах. Я не помню, сколько было этих… Нам разъяснили, что нехорошо обижать жителей Ядра. Избили так, что мы не могли даже стоять. Кажется, мой друг умер ещё до того, как нас швырнули на лёд. Потому что он не кричал.
Он смолкает, берёт таз с водой, распахивает дверь пинком, выплёскивает воду за порог и заканчивает:
– Я выжил. Лёд залечил все мои раны и сломанные кости. А дальше всё было так, как ты думала, Акеми. Я двинулся на всю голову, искал с ним встречи, говорил с ним… и однажды оно меня услышало. Услышало и отозвалось.
Таз с грохотом возвращается под стол, и Рене наконец-то поворачивается к Акеми. Улыбается жалко, словно извиняется за всё, что ей пришлось выслушать, и раскидывает объятия:
– Иди сюда…
А потом, прижав к себе девушку, целует её в макушку и вкрадчиво спрашивает:
– И ты что – поверила в эту историю?
– А ты что – всё выдумал?
– Ну я же прелесть, – смеётся Рене.
Он точно знает, что эта девушка примет его таким, какой он есть. Он в этом уверен.
День они тратят на готовку: Рене учит Акеми жарить невероятно вкусные пончики и курицу со стручками молодой фасоли. В маленькой кухне жарко, не спасают даже настежь распахнутые окна и входная дверь. В воздухе разливается запах кукурузного масла и выпечки, тёмно-русые волосы Рене кажутся седыми от муки, Акеми то и дело облизывает сладкие липкие пальцы. И девушке настолько хорошо и беспечно, что до самого вечера она не вспоминает ни о своих неприятностях, ни о Жиле, ни о ночном кошмаре. И нет-нет да и ловит себя на мысли, что ей хотелось бы так жить всегда. Чтобы пахло вкусной едой, чтобы дышалось легко, чтобы воды было вдоволь… и самое главное – чтобы Рене Клермон был с ней.
– Ре-не, – окликает она его – и улыбается, когда тот оборачивается.
– Придумала, зачем звала? – поддевает её парень.
Смех. Добрый, беззаботный, счастливый. Молодая пара в яркий летний выходной. Пончики на обед, не вылезая из кровати. Скомканные простыни в крошках. Полоса света на спине сладко дремлющей Акеми. Пальцы Рене, монотонно перебирающие пряди её растрёпанных волос.
Идиллию нарушает стук в дверь. Деликатный, негромкий – но Акеми откуда-то знает, что в тот момент, когда незваный гость обозначил себя, день прекратил быть добрым. Рене вскакивает, быстро натягивает штаны, бросает Акеми одну из своих сорочек и спешит к входной двери. Девушка облачается в рубашку, вдыхая пропитавший ткань запах хозяина, приводит кровать в идеальный вид и прислушивается.
– Здорово, Шаман, – слышится из кухни низкий мужской голос. – Не помешаю?
– Проходи.
Тяжёлые шаги приближаются. Акеми в замешательстве прячется в душевую.
– Плохие новости, – мрачно объявляет гость. – Моих ребят около Ядра разогнали полицаи. А сегодня ночью в Шестом секторе выловили всех узкоглазых. Руководил облавой лично Советник Каро.
– Та-а-ак… – тянет Рене, и Акеми чудится торжество в его голосе. – Заработало. Народ шумит?
– Шумит, куда он денется.
– Из твоей сотни никто не пострадал?
– Нет, все действовали слаженно, рассосались очень быстро. За исключением мелких царапин и пары синяков, повреждений нет.
Акеми хмурится, пытаясь уловить суть диалога. Ей пока ясно только одно: в её родном секторе власти устроили массовые аресты. И это всё из-за неё. Пока она тут прохлаждается в неге и роскоши, несколько маленьких японских семей арестованы. Девушка прижимается спиной к влажной стене. И снова её охватывает гнетущее чувство вины – как в ту ночь, когда забрали отца и Кейко.
«Что я могла сделать? Что изменило бы моё вмешательство? Будь я там, вышло бы всё иначе?» – спрашивает себя Акеми. И не находит ответа.
– Если бы я сдалась, это спасло бы их? – шёпотом спрашивает она внезапно возникшего перед ней Клермона.
– Первое: не реветь при гостях. Второе: нет, не спасло бы. О ком бы ты ни говорила, – строго чеканит Рене. И тянет её за руку: – Выходи, не прячься.
Она покорно идёт за ним, вытирая слёзы тыльной стороной руки. Гость – немолодой, лысеющий крепкий мужчина – лежит, по-хозяйски развалившись на кровати, и смотрит на Акеми разочарованно.
– Шаман, это твоя очередная Мишель? – интересуется визитёр.
– Знакомься, Акеми: это Тибо Будро. Он замечательный художник и потрясающий воображение хам, – бодро сообщает Рене. – Работает на одну из газет, приносит нам свежие новости. Тибо, это Акеми Дарэ Ка.
– Угу. Та самая, – понимающе кивает Тибо, рассматривая девушку. – А выглядит как твоя очередная Мишель. И одета так же.
Акеми мгновенно вскипает. Сжимает кулаки, собирая пальцы, как на днях учил её Рене. Поднимает на насмешника презрительный взгляд. Клермон становится за её спиной, обнимает за плечи.
– Дорогой мой друг, то, как она одета, тебя совершенно не касается. Акеми, переоденься на кухне. И взбодрись. Пора представить тебя семье.
Если лечь животом на парапет крыши высотки и посмотреть вниз, мир изменится. Он потеряет привычный размер, обретёт новую форму и станет недосягаем, как странный сон. Люди станут похожими на крошки хлеба, рассыпанные по столу. Исчезнут голоса, лица, необходимость смотреть под ноги из страха наступить на ярко-голубой кристалл льда. Останется дыхание фабрик, плоская сетка улиц, напоминающая линии на ладони, и единственный цвет – желтовато-серый с вариациями оттенков. Летом весь Третий круг покрыт пылью, она повсюду. Даже здесь, на крыше. Отец Ксавье говорил, что весь мёртвый мир теперь такой – пыльный и лишённый цвета.
Жиль бросает ещё один взгляд на вечереющий город, осторожно сползает со щербатого парапета и ложится на спину, раскинув руки крестом. Мир внизу перестаёт существовать, остаётся лишь огромное небо, расчерченное изогнутыми линиями конструкций Купола. Жиль знает, что на самом деле эти линии – толстенные металлические балки, в которые встроены фильтры, очищающие воздух от диоксида азота. Если прислушаться, можно услышать, как Купол тихонько гудит, выполняя свою работу.
«Он действует по принципу зонта: чем ближе ты к центру, тем лучше зонт защищает тебя от дождя. А по краям защита слабее, ты намокаешь, хоть и находишься под зонтом. Так же и Купол: воздух проникает в город не только через систему очистки в балках, потому в Третьем круге он содержит солидную примесь диоксида азота. Людям приходится носить фильтры, чтобы гем в их крови не разрушался», – звучит в голове голос священника.
Полтора года назад Жиль на себе прочувствовал, каково находиться вне Купола без защиты. Они попали в шторм на «Проныре» и вернулись на десять часов позже запланированного. К тому моменту фильтры у всей команды исчерпали резерв и гнали в лёгкие неочищенный воздух. Жиль плохо помнит, как они сошли на берег. Страшно болела голова, перед глазами плыли тёмные пятна и точки, сердце колотилось в груди, то замирая, то разгоняясь заново. Их всех тогда на три дня заперли в госпитале, кололи уколы, давали дышать воздухом из баллонов. Жиль поправлялся хуже всех, и за ним ухаживала Акеми. Бледная, с синяками под глазами, она тогда показалась Жилю сказочно красивой.
«Она всегда красивая. Когда злится, когда плачет, когда серьёзна, – с тоской думает Жиль, глядя сквозь пальцы на диск солнца, клонящийся к закату. – Кейко тоже была красивой, но Акеми – настоящая. Настолько, что я её вижу, даже когда она далеко. Только глаза закрыть – и вот она. Даже больно становится».
Жиль закрывает ладонью шрамы на лице, пытается улыбнуться.
– У т-тебя всё б-бу-удет хорошо, – сообщает он невидимой Акеми. – И родятся к-красивые дети. В-вот так вот.
Вдох обрывается на середине, превращаясь во всхлипывание – протяжное, детское. Жиль зажимает себе рот, катается по крыше в пыли. Вездесущие мелкие камешки обдирают плечи и кисти рук, грязь скрипит на зубах. Нет, не легче. Жиль встаёт и, пошатываясь, идёт к парапету. Останавливается на самом краю, смотрит в небо, вытирая лицо тыльной стороной руки. Сейчас линии Купола кажутся ему решёткой. Раньше, если он долго всматривался в небо с крыши и потом переводил взгляд вдаль, ему виделся мост, огромный длинный мост, конец которого терялся вдали. Он тогда верил, что мост ведёт в другой мир, несомненно – лучший. Верил, но больше не верит.
«Нет там ничего. Пустота. Если бы что-то было, разве не приходили бы оттуда мама и папа?» – думает Жиль и переводит взгляд вниз.