Анна Семироль – Азиль (страница 56)
Акеми заставляет себя сделать глубокий вдох, потом выдох. Собраться, как учил отец. Страх – только внутри. И лишь в её силах справиться с ним. Ладонь скользит по бедру, нащупывает самодельные ножны, тянет вакидзаси за рукоять.
– Кей-тян, мы выиграем, – успокаивая и сестру, и себя, говорит Акеми. – Какие правила?
Кейко трясёт косами, и её испуганный голос повторяет и повторяет в голове Акеми: «Не играть! Тебе нельзя играть! У Зверя нельзя выиграть!»
– Hach-h-hi… – рокочет над ними леденящий голос, и мощный удар раскалывает контейнер пополам.
Акеми бросается в сторону, перекатывается по холодному бетонному полу, обдирая плечо, ныряет за спасительный угол. От тяжёлого запаха разлагающейся рыбы подкатывает тошнота, вид громадины, которую она лишь зацепила краем глаза, сеет ужас.
– Нет-нет-нет, – твердит Акеми. – Я не боюсь, я не должна!
Вдох. Выдох. Девушка вылетает из укрытия, на бегу выхватывая клинок из ножен. И останавливается в изумлении. Среди размётанных обломков мусорного контейнера сидит Кейко, низко опустив голову и держа в руках любимую чашку. А рядом с ней стоит мужчина в дорогом сюртуке и начищенных до блеска ботинках. Черты его лица расплываются, чётко видна лишь жуткая разинутая хищная пасть. Рыбья пасть.
– Убегай, девочка с игрушечным мечом, – насмешливо булькает Зверь. – Я убил Онамадзу, тебя ли теперь бояться?
Акеми выставляет вакидзаси перед собой, упрямо смыкает губы. «Я не боюсь. Я человек, а человек сильнее Зверя!» Существо медленно, с завораживающей грацией двигается к ней.
– Беги! – приказывает тварь, нависая над Акеми.
– Kyu!!! – звонко кричит девушка и выбрасывает вперёд руку с клинком.
Лезвие входит по самую рукоять. Акеми осоловевшим взглядом смотрит на оседающую на пол тварь. Как всё просто! Человек сильнее Зверя! Смотри, Кейко!
– Смот… – начинает было Акеми – и умолкает, испугавшись собственного голоса.
У издыхающего чудовища женское лицо. Раскосые серые глаза, японские высокие скулы. Тёмные волосы, остриженные до плеч. Плечи по-мужски крепкие и широкие – сказались занятия плаваньем в мутных водах Орба. Поверженный Зверь сжимает в правой руке короткий меч.
– Jyu! – торжествующе выдыхает Акеми. Звук получается смазанным, больше похожим на рык – нелегко говорить пастью, полной острых рыбьих зубов.
Девушка в голубом кимоно баюкает в ладонях алую чайную чашку и едва слышно напевает:
– И-чиии… Ни-и… Са-ан… Си-и…
Зверь ложится у её ног и засыпает с открытыми глазами. В вышине поскрипывают старые жестяные вывески, хлопают по ветру не то линялые флаги, не то развешенное на просушку тряпьё. Яркие голубые огоньки мерцают среди многоярусных построек заброшенного сектора.
Го-о…
Ро-ку…
На-ана…
От собственного вопля звенит в ушах. Акеми садится в постели, загнанно дышит. Её колотит, подушка и простыня мокры от пота. Руки трясутся, когда она натягивает на себя одеяло, чтобы хоть как-то согреться.
Реальный мир понемногу возвращается, обретает привычные запахи, черты и краски. Тикают старинные часы в углу маленькой комнаты. В лучах утреннего солнца, проникающего сквозь щели жалюзи, танцуют пылинки. С рисунка на стене улыбаются Акеми незнакомые чёрно-белые люди. Со стеллажа, заваленного чертежами и всякими деталями, металлическими и пластиковыми, свисает полотенце. На длинном обитом жестью столе царит хаос из проводов, перчаток, респираторов, подсумков и вездесущих в этом доме железок. По полу раскиданы пёстрые подушки, в углу на табурете брошен скомканный плед и её, Акеми, комбинезон.
Кутаясь в одеяло, девушка сползает с просторной – почти на полкомнаты! – кровати и бредёт на кухню, перешагивая через разбросанные вещи. Сон не отпускает её, и больше всего сейчас она боится услышать, как нежный голос Кейко произносит нараспев очередную цифру – потому что тогда исчезнет то, к чему она вот уже несколько дней старательно привыкает, и Акеми окажется где-нибудь в незнакомом и пугающем месте. На краю крыши, например.
Сейчас ей нужно что-то материальное, чтобы успокоиться. Такое, что можно потрогать руками, понюхать, попробовать на вкус. Что не может оказаться плодом её воображения. Акеми берёт с полки пластиковый стакан, черпает воду из стоящего в углу бака, пьёт. Вода кажется ей очень вкусной. Совсем не такой, какая течёт из кранов в Третьем круге. Здесь она свежее, нет ощущения маслянистости и отчётливого привкуса ржавчины. Хоть Рене и говорит, что эту воду тоже надо отстаивать и кипятить, для Акеми она великолепна. И самое приятное: здесь вода в домах есть всегда, без перебоев.
Девушка возвращает стакан на место и садится на широкий подоконник, подвинув в сторону ящичек с зеленеющей рассадой. И пытается вспомнить, что это растёт и для чего используется. Трогает нежный листок одного из растеньиц, нюхает кончики пальцев: на них остался яркий, необычный аромат. Кажется, это для травяного чая. Рене говорит, во Втором круге все что-то выращивают. Возле каждого дома разбит огород. Это разрешено и даже поощряется. Единственное, что власти требуют от людей, – часть семян от урожая, чтобы было что выращивать в следующем сезоне.
Приоткрыв оконную раму, Акеми с наслаждением вдыхает уличные запахи. Зелень, освежённая ночным дождём, пахнет божественно. Девушка задумчиво касается правой щеки, привычно пытаясь поправить трубочку воздушного фильтра, и только тут вспоминает, что Рене удалил его ещё четыре дня назад. Сказав: «Дыши чистым воздухом. Каждый человек в Азиле этого заслуживает».
Жизнь во Втором круге кажется сказочной. Воздух чист, кругом цветущая зелень, вместо пустырей – парки. Дети учатся в школах, и не год, как в Третьем круге, а лет по пять-семь. Еду тебе не по порциям выдают, а раз-два в неделю идёшь в соцслужбу или в лавку и набираешь на заработанные купоны всё, что нравится. Когда Рене на днях пришёл с полным пакетом продуктов, которые Акеми видела разве что на городских праздниках, изумлению её не было предела. Пока она уплетала яичницу, Рене смотрел на неё с грустью.
– Тебе кажется, что мы живём как боги, да? – спросил он тогда. И когда она с жаром кивнула, продолжил: – А на самом деле мы не имеем и десятой части того, что есть в Ядре. А чем они лучше нас, скажи? Думаешь, они умнее? Ни черта! Им лень даже учиться. Если у их спиногрызов ломаются игрушки, они зовут слуг – и те чинят, хотя господа и сами могли бы. Просто у элиты мозги заросли жиром от лени. И что – достойны такие иметь всё? А тогда почему они это «всё» имеют, а мы – нет?
«Мне большего и не надо», – хотела тогда ответить Акеми. Но смолчала. Потому что Рене прав. Азиль может всех накормить досыта – и увиденное в Подмирье это доказало сполна. Все могут жить в чистом Втором круге и не дышать отравленным воздухом в трущобах. И места хватит на всех: дома тут уютны, просторны, и люди не ютятся в тесных квартирках с плесенью на стенах.
«А нас делят на годных и негодных, – с горечью думает Акеми, рассматривая прожилки на листиках рассады. – Прошёл тест – годен, живи в сытости, получай образование и хорошую работу. Не прошёл – паши за чертой, пока не сдохнешь. Мама же прошла этот тест когда-то. Но осталась из-за папы… и умерла от болезни лёгких так рано. Проклятый тест на агрессию и умственные способности! Это не мы придумали, это всё чёртовы элитарии!»
Распахивается входная дверь, впуская в кухню летнюю жару, солнечный свет и Рене. Каждое утро в будни он совершает пробежку по району, а в выходной к пробежке добавляются получасовые упражнения во дворике за домом. Вот и сейчас он мокрый от пота, рубашка прилипла к телу.
– Привет! – улыбается Клермон. – А что с твоим лицом?
– Задумалась, – виновато отвечает Акеми.
– Думать надо, думать – хорошо, – кивает Рене. Сбрасывает в углу лёгкие кроссовки, стаскивает рубаху через голову: – Я в душ!
Акеми провожает взглядом его спину – и ловит себя на мысли, что ей очень не хочется сейчас быть одной. Она возвращается в комнату, застилает одеялом кровать, кидает поверх него подобранные с пола подушки и идёт на весёлое насвистывание Рене, слышное сквозь шелест воды. Прежде чем сдвинуть в сторону полупрозрачную пластиковую дверь, Акеми несколько секунд медлит, глядя на свои голые ноги и улыбаясь.
– Заходи уже, – подстёгивает Рене её решимость.
И вот она уже внутри, и прохладные струи воды рисуют на коже первые дорожки, и крепкие руки Рене прижимают её запястья к стене, и дыхание перехватывает от будоражащего предчувствия. Акеми подаётся вперёд, жадно льнёт к его губам. Рене смеётся и медленно ведёт коленом вверх по внутренней стороне её бедра.
– Вот же голодная самка! Где твоя мораль, Акеми Дарэ Ка? – вкрадчиво шепчет он. – Помыться не даёшь спокойно. Как тебя воспитали?..
– Заткнись! – то ли требует, то ли умоляет Акеми, пытаясь высвободить руки и корчась от всё возрастающего желания. – Пусти-иии… ах!..
– «Пусти» – и что дальше?
Пальцы Рене разжимаются, скользят по коже Акеми, ладони обхватывают ягодицы, стискивают их. Девушка вскрикивает, и Рене тут же гасит её крик поцелуем.
– Тсссс… Не то Сорси услышит и примчится…
Оба смеются, вспоминая, как Акеми вопила в их первую ночь – так, что явились разбуженные соседи. И девушка кубарем скатилась под кровать, решив, что пришла Сорси и обязательно её прикончит.