Анна Семироль – Азиль (страница 37)

– Врача в зал заседаний! – разносится по коридорам Оси сильный голос Седьмого.

– Не надо врача! – хрипит Фейад. – Я здоров! Оставьте меня в покое!

Он яростно отталкивает Каро и Робера, пытающихся его удержать, падает, на четвереньках отползает к стене, где садится, тяжело дыша. Обводит присутствующих безумным взглядом и кричит, будто выплёвывая обрывки фраз:

– Руки прочь! Я здоров! Я не уйду с поста! Это место – моё! Я достоин! Не позволю его отнять! Я Советник!

– Вот только психа нам в команде не хватало, – презрительно цедит Робер и отходит в сторону, пропуская к Фейаду Седьмого и примчавшегося врача.

Бастиан отходит к столу, спокойно собирает в стопку свои бумаги с отчётами, укладывает их в старинную кожаную папку. В суете вокруг толстяка Фейада он чувствует себя лишним. «А ты хорош, Жослен, – думает он с усмешкой. – Тюфяк тюфяком, а за пост мёртвой хваткой держишься. Только если захотят тебя переизбрать – не поможет. А захотят обязательно, если ещё раз дашь слабину».

Седьмой возвращается на своё место, ждёт, когда шум в зале заседаний немного притихнет, и обращается к Советникам:

– Коллеги, на сегодня я считаю наше заседание закрытым. В таком душном и жарком помещении кому угодно станет плохо. Мы вернёмся к обсуждению проблем города через три дня. Советник Фейад, я желаю вам скорейшего выздоровления. Не пренебрегайте помощью врачей.

Высокая фигура Седьмого склоняется в вежливом полупоклоне и исчезает в лифте в самом тёмном углу зала заседаний. Этот лифт, ключом к которому владеет лишь один человек, наравне с маской и старомодным плащом помогает Седьмому сохранять инкогнито. Никто не знает, откуда он приходит и куда уходит. Так велит традиция.

Вместе с остальными Бастиан покидает душный зал, проходит по вытертой ковровой дорожке до лифтов и сворачивает на лестницу. Он тоже следует заведённой традиции: спускаться только пешком. Десятком этажей ниже его догоняет Советник Робер.

– Каро, погоди! – окликает он.

Бастиан терпеливо дожидается, пока Пьер преодолеет лестничный пролёт и отдышится.

– Теряешь форму, – сурово отмечает Советник Каро. – Вроде такой же подтянутый, но откуда одышка?

– Так духотища же! И тебя бегом догонял. Ты куда сейчас?

– Возьму машину – и во Второй круг.

– А я тебя хотел пригласить на бокал бурбона с отличным стейком.

– В другой раз, дружище.

Пьер ерошит пятернёй рыжеватые волосы. Свет, падающий из окна, подсвечивает розовым его оттопыренные уши, и Бастиан вспоминает, как в школе любил подносить к затылку будущего Советника пару светодиодных лампочек. Воспоминание заставляет его губы растянуться в улыбке.

– Ну тогда в другой раз, конечно, – разводит руками Пьер. – К Веронике едешь? Как её самочувствие?

– Уже лучше, – сдержанно отвечает Бастиан. – Врач сказал – ничего серьёзного, женская хворь.

– Ничего серьёзного? – изумлённо переспрашивает Робер. – Если бы я своими глазами не видел, может, поверил бы врачу.

– Она сама виновата, – равнодушно отвечает Бастиан, продолжая спуск по ступенькам. – Бросила пить таблетки. Эти, которые наши женщины принимают поголовно для красоты и здоровья. Горничная сказала, что мадам их не пьёт с полгода, прячет в комод.

– Зачем?

Бастиан пожимает плечами.

– Кто ж знает, что может женщине в голову прийти. Но, судя по всему, отмена таблеток по ней и ударила.

– Ты не говорил с ней об этом?

– Нет. Не хочу выслушивать бессмысленный лепет в ответ.

Пьер останавливается, опирается руками о перила винтовой лестницы.

– Бастиан, остановись. И послушай.

Советник Каро поднимает голову, устало смотрит на друга.

– Давай без нотаций, Пьер. Я сейчас не готов быть покорным слушателем.

– Я понимаю тебя, Бастиан. Но и ты пойми: сейчас твоей жене нужно человеческое отношение. Тепло, чуть больше ласки и заботы. Она у тебя одичала, Бастиан. Зажатая донельзя. С ней даже говорить тяжело.

– Она всегда такой была.

Пьер с сожалением качает головой.

– Я твой друг. А ещё моя работа – наблюдать и анализировать информацию. И некоторые вещи лучше всего видны со стороны. Вероника нуждается не просто в твоём формальном присутствии в её жизни. Она живая, Бастиан. И за последний год я ни разу не видел радости на её лице. Сдержанность, почтительность, скрытую печаль – да. Как у вышколенной служанки. Но не у жены благополучного процветающего Советника.

Бастиан молчит, стиснув зубы. Пьер прав в каждом слове – но, чёрт возьми, как тяжело это признать!

Советник Робер спускается ниже и становится рядом с Бастианом. Смотрит в бесстрастное лицо друга и говорит негромко:

– Я прекрасно знаю, каково тебе выслушивать от меня всё это. Внутри ты бесишься – или я совсем тебя не знаю. Но, дружище, если я тебе этого не скажу, не скажет больше никто. Подумай о дочери. Если Вероника дойдёт в своём одиночестве до края и что-то с собой сделает, что ты скажешь Амелии?

Молчание затягивается, и Пьер нарушает его первым:

– Цветы. У нас в саду они невероятно красивые. Загляни к нам перед тем, как ехать к Веронике, Софи нарежет для неё букет. Что она ещё любит? Подари ей хоть что-то, от чего её взгляд потеплеет. Бастиан, тебе нужен брак с этой женщиной. Ты это знаешь лучше меня. Прими меры, пока не стало поздно.

Коротко кивнув на прощание, Пьер открывает дверь, ведущую на этаж, и уходит, оставив Бастиана в раздумьях. Тот медленно спускается, придерживаясь перил рукой, мысленно считая каждую ступеньку. Перед тем, как открыть дверь, ведущую из Оси на улицу, он садится на бетонные ступеньки и сидит так несколько минут. Затем резко встаёт, поправляет сюртук, отряхивает брюки от мусора и выходит из здания безупречным – как и полагается Советнику.

Дома Бастиан наскоро перекусывает холодной ветчиной и лепёшками и едет во Второй круг. Проехав по набережной Орба мимо Собора, притормаживает на развилке, смотрит в сторону госпиталя – и электромобиль, набирая скорость, уносится в направлении здания суда.

– А, сын! Проходи. – Фабьен Каро откладывает в сторону папку с бумагами, отодвигает клавиатуру компьютера. – Я уже домой собирался. У тебя ничего не случилось?

Бастиан качает головой и входит в кабинет главного городского судьи. Садится в мягкое, знакомое с детства кресло возле отцовского стола, кладёт руки на подлокотники. Пальцы поглаживают вытертый коричневый бархат, взгляд рассеянно блуждает по портретам на стенах, полуопущенным тёмно-бордовым шторам на окнах, выдвижным ящикам картотеки, занимающим всю стену напротив рабочего места судьи Каро. Ребёнком Бастиан любил смотреть, как отец выдвигает длинные узкие ящики, перебирает папки руками в белых перчатках. Было в этом что-то завораживающее, словно ритуал, исполненный тайного смысла.

– Помнишь, когда мне было шесть, я мечтал стать твоим преемником? – спрашивает Бастиан, глядя в сторону окна.

– Помню. Настолько тебе нравилась картотека, – улыбается Фабьен. – А ещё я помню, как ты ревел, когда я сказал, что судьёй тебе не быть.

– Да. Ты тогда сказал: «Ты встанешь выше меня». Или что-то вроде этого.

– Только ты всё равно ревел, засранец маленький, – смеётся судья Каро.

Бастиан покидает кресло, хозяйской поступью проходит по отцовскому кабинету к картотеке, выдвигает ящик и пробегает пальцами правой руки по папкам с досье. Лёгкая улыбка касается его губ.

– Забавно. Уже тогда ты собирался поставить меня у руля Азиля, а я знал, что всё, принадлежащее тебе, станет моим. – Он оглядывается на отца и негромко спрашивает: – Мы имеем равное право быть здесь, верно?

– Верно-верно, – миролюбиво ворчит Фабьен. – Ты так и не сказал мне, зачем пришёл.

Бастиан шлепком ладони посылает ящик на место, прислушивается, как скользят по направляющим рейкам маленькие колёсики, касается весов в руке статуи Фемиды, заставляя их качаться.

– Я пришёл услышать от тебя, как продвигается расследование убийства брата. Не хочу обсуждать это дома.

– Я полагал, тебя информируют. – В голосе судьи звучат удивлённые нотки.

– Кому в Совете этим заниматься? Этот… Канселье, верно? Да, Канселье, который отвечает за дознание, находится в подчинении Робера, но малыш Пьер перед ним на цыпочках ходит. Потому я в неведении и приехал сюда.

Губы судьи превращаются в тонкую серую нить, между седыми бровями залегают морщины, придавая худому лицу скорбный и одновременно волевой вид. Фабьен жестом предлагает сыну присесть, и Бастиан послушно возвращается в кресло с коричневой обивкой.

– Пока толком ничего. Жёсткий допрос ничего не дал. Или чёртов японец железобетонный, или… Свою вину он отрицает. Признал, что был против брака дочери с Домиником. Утверждает, что никакой личной неприязни не испытывал, но был категорически против брака как факта.

– Думал, что мы сожрём его доченьку на свадебный ужин? – ухмыляется Бастиан.

– Образно выражаясь, да. Обыск в их жилище ничего не дал. Абсолютно ничего. За каким-то чёртом полицейские недоумки сожгли квартиру после обыска. Более тщательный досмотр мог что-то обнаружить, а они нас этой возможности лишили. Я распорядился уволить всех, кто причастен к пожару.

– Канселье тоже?

– Хватит сарказма, – сурово хмурится Фабьен Каро. Держит паузу, барабанит пальцами в белых перчатках по столу. – Ты сбил меня с мысли. Так…

– Стареешь, – бросает в сторону Бастиан, но отец пропускает это мимо ушей.