Анна Семироль – Азиль (страница 28)
Мальчишка опирается спиной на обшарпанную стену в коридоре, хватает воздух ртом и всё никак не может сказать.
– Молчи! – умоляет Акеми, прижимая к себе Кейко, словно пытаясь спрятать. – Не надо! Не говори сейчас! Нет!
Жиль коротко выдыхает, но сказанное тонет в звенящем крике Акеми. Единственное слово – последнее – отчётливо слышат все:
– …убит.
Два дня спустя тело Доминика Каро перевозят в крематорий одиннадцатого сектора. Пока Сорси провожает в траурный зал двоих полицейских с крытыми носилками, Акеми получает краткие наставления от немолодого комиссара:
– Родственники приедут попрощаться через полтора часа. Отнесись как положено, погибший паренёк – брат одного из Советников.
– Знаю, – тихо вздыхает Акеми.
– Если мне доложат, что ты или эта рыжая оторва сделали хоть что-то не по высшему классу, – обеих на спецработы отправлю.
– Месье комиссар, – говорит Акеми, сложив руки на белом переднике форменного платья. – Это траурный зал крематория. Что здесь может пойти не так? Мы с Сорси – не более чем функции. Думаете, хоть кто-то из родственников умерших нас замечает?
– Я предупредил! – строго хмурит брови комиссар.
Акеми молча кивает и бредёт в подсобку за ведром и половой тряпкой. Это уже привычка: хочешь избежать ненужных разговоров – мой полы. Сегодня Акеми хочется мыть полы подальше отсюда в ближайшие два-три часа.
– Говорят, этот парень с кем-то из ваших, косых, встречался, – снова подаёт голос комиссар.
– Да пусть говорят, – пыхтит девушка, не отрываясь от шарканья тряпкой по полу.
Дешёвый, но новенький и отлично начищенный ботинок наступает на тряпку совсем рядом с рукой Акеми. Она поднимает голову, стараясь смотреть равнодушно. Комиссар внимательно изучает её лицо и чего-то ждёт.
– Ногу уберите, – вздыхает Акеми. – Тут должно быть чисто.
– Вы же все друг друга знаете, не так ли?
Девушка вытаскивает тряпку из-под ботинка, швыряет в ведро. Удовлетворённо отмечает, что брызги попали на брюки комиссара.
– Не так.
– Ну не верю. Если даже я знаю, что в этом секторе выходцев из Японии и Китая всего пять семей…
– Это не значит, что мы все общаемся, – отрезает Акеми.
От продолжения разговора её спасают вернувшиеся полицейские. Комиссар указывает им кивком на выход, награждает Акеми долгим пристальным взглядом. Девушка давит раздражённый вздох, отворачивается и продолжает возить тряпкой по чёрно-белым плитам пола. Она напряжённо вслушивается в звук удаляющихся шагов, замирает, сидя на корточках; и только когда снаружи стихает шорох колёс электромобиля, Акеми оставляет тряпку в покое. Уходит в подсобку, тщательно моет руки, стараясь не намочить засученные рукава, а когда возвращается, обнаруживает в комнате перед траурным залом Кейко.
Младшая сестра стоит, прислонившись к стене у входной двери, и тяжело дышит. На раскрасневшихся, покрытых пылью щеках пролегли дорожки от слёз, но глаза у Кейко сухие. Она ловит удивлённый взгляд Акеми и коротко выдыхает:
– Жиль сказал.
Акеми приносит из подсобки кружку воды, протягивает сестре:
– Попей. Потом пойди умойся. Умывальник у нас вон там.
Кейко делает несколько глотков, возвращает кружку. Медленно обводит взглядом комнату, задерживаясь на стоящих вдоль стен скамейках и вешалке для одежды, и робко смотрит на приоткрытые двери траурного зала. Акеми снова мучает желание закрыть сестру собой.
– Ну зачем ты пришла? – с мольбой спрашивает она. – Мученица…
– Кто-нибудь ещё пришёл его проводить? – не сводя глаз с дверей, откликается Кейко.
– Семья должна приехать через час. Тебя с работы не уволят?
– Я три ночные отработаю. Хозяин отпустил.
– Кей-тян, я прошу: попрощайся и уходи. Полицай тобой интересовался…
– Пусть, – перебивает Кейко. – Это только моё, анэ. Моё и его. Я пройду?
Акеми кивает и добавляет:
– Там Сорси.
– Попроси её нас оставить, пожалуйста.
Стараясь не смотреть на тело, обёрнутое белой материей, Акеми заходит в траурный зал. Сорси хлопочет, расправляя складки ткани и раскладывая цветы, что-то умиротворённо напевает. Потом берёт с подоконника банку с ароматизированной водой и брызгает ею вокруг постамента. В воздухе разливается проклятый запах лилий.
– Сорси, – окликает рыжую Акеми. – Там пришла моя сестра. Позволь ей побыть тут, пока не приехали родственники.
– Ей-то зачем? – автоматически откликается Сорси – но мгновение спустя таращится на Акеми изумлёнными глазами: – Так она это… Он её парнем был, да? И у них свадьба… о-ля-ля… Всё, ухожу-ухожу.
Обе покидают траурный зал. Встретившись с Кейко в дверях, Сорси разглядывает её с нескрываемым любопытством, и Акеми приходится шикнуть.
– А что я? Я ничего! – вскидывается рыжая. И тихо добавляет: – Красивые. И он, и она. Мне очень жаль, Акеми.
«А мне не жаль! Он свою жизнь потерял и ей жизнь испоганил. И исправить ничего уже нельзя», – хочет ответить та – но стискивает зубы и молчит.
– Выйдем отсюда. Я курить хочу страшно, – и Сорси уводит Акеми туда, куда не долетает аромат мёртвых цветов.
Они сидят на щербатых ступенях крыльца. Сорси курит вторую сигарету подряд, Акеми смотрит вверх. В вышине просматриваются перекрытия, соединяющие между собой части полусферы Купола. Они придают ему сходство с перевёрнутой грязно-белой чашкой, покрытой изнутри сеткой трещин. Невольно вспоминается детская страшилка, что по ночам Купол тихо звенит, потому что души умерших не могут вылететь из-под него и бьются, ища выход.
Есть ли душа у тех, кто рождён в машине, а не пришёл в мир из материнского чрева? Акеми привычнее думать, что нет. Тогда как может такое существо любить? И как можно любить того, кто холоден и лишён чувств уже с рождения? Акеми прислушивается, и сердце её сжимается от тоски: Кейко поёт колыбельную, которую пела им мама. Ему уже всё равно, думает Акеми, но если бы он был жив, смог бы он почувствовать, сколько тепла и любви несёт в себе эта песня?
– Я уверена: смог бы, – отзывается Сорси.
– Я вслух, что ли? – вздрагивает Акеми.
– Угу.
Рыжая щелчком откидывает окурок в сторону, садится к напарнице ближе. Трёт бритые татуированные виски.
– Я вдруг поняла, что я его помню, – вздыхает Сорси. – Он раньше часто в клубе ошивался. Девки его обожали. Милый мальчик, без понтов и высокомерия. Потанцевать любил, никогда не скупился на угощение. Если подруги не врали, в постели просто прелесть. Он многим нравился. Но выбрал почему-то твою сестру. Где эта тихоня его подцепила?
Акеми старательно гонит воспоминание, как плакала Кей-тян, когда она выставила парня прочь из их дома. И волей-неволей обращается к тому, что сказал тогда Ники Каро с изрядной долей горечи: «Я-то как раз рождён матерью. По недосмотру». Выходит, и среди элитариев люди есть?..
Тычок локтем в бок отвлекает Акеми от воспоминаний.
– Они в прачечной познакомились. Кейко стирала нашу одежду, а он на себя что-то вонючее пролил, – отвечает она.
– О-ля-ля! «Мама, папа, я встретила парня, он так вонял!» – смеётся Сорси.
Акеми грустно улыбается. Да, примерно так оно и было. Все тогда посмеялись и забыли, но неделю спустя этот парень встретил Кейко у дома, подарил виноградную гроздь… и всё завертелось.
– Сорси… Кто мог его убить? За что?
Рыжая пожимает острыми плечами.
– Вряд ли кто-то из клуба. И вообще из наших. У него были хорошие отношения с дядей, об этом все знали. Не тронули бы. Да и повода я не вижу. Он с картёжниками иногда тусовался, но там все знали, что он под защитой Сириля. Даже если бы сильно задолжал… не, ерунда. У сестры не было поклонников? Ну, типа, ревность и прочая фигня?
– Не было.
– Может, кого из клубных девок обрюхатил, а её хахаль и… – Сорси выразительно проводит ногтем поперёк горла.
– Бред. Убить человека проще, чем сделать аборт?
– Верно, – вздыхает Сорси. И обе умолкают надолго, каждая погружённая в свои мысли.
За три минуты до назначенной церемонии кремации перед крыльцом останавливаются два тёмно-синих электромобиля. Из первого выходит пожилая чета: чопорная женщина в расшитом жемчугом сиреневом платье со шлейфом и мужчина с цепким взглядом светло-серых глаз, одетый в чёрный строгий костюм. Женщина брезгливо морщится, глядя на растрескавшуюся пыльную землю под ногами, мужчина властным жестом подзывает Сорси:
– Аккумуляторы подзарядить сможешь?
– Да, месье. Только отгоните машины за угол, налево. Там у нас питающие кабели.
Вниманием Акеми, почтительно замершей у входной двери, полностью завладел хозяин второй машины, в котором она сразу узнала Бастиана Каро. Его манера держаться, осанка, одежда, аккуратно подстриженные волосы, бесстрастное лицо – всё несёт на себе печать власти. Он выходит сам, открывает заднюю дверь электромобиля и помогает выбраться рыжей, как огонёк, девочке лет пяти-шести, а потом обходит машину и присаживается у переднего колеса. Долго что-то рассматривает, хмурится.