Анна Семироль – Азиль (страница 27)

– Скорее тесак, – кивает Фабьен Каро. – Откуда у этой голытьбы меч? Хотя… За те сорок пять лет, что я занимаю пост главного судьи города, я всякое видел. В том числе и раны, нанесённые мечом.

– Его оставили в морге полицейского управления одиннадцатого сектора. Тело не отдадут, пока всё не опишут. Кремировать придётся там же, в Третьем круге. – Бастиан делает паузу, задумчиво продолжает: – Электромобиль нашли брошенным в том же секторе, но далеко от места, где погиб брат. Что заставило его оставить машину и идти куда-то?

– Он с кем-то был. С тем, кто убил его.

Бастиан сжимает кулаки так, что хрустят суставы.

– Я знаю с кем. И клянусь, отец, я ей этого не прощу. Найду и собственноручно выпотрошу.

Фабьен подходит к сыну, кладёт руку ему на плечо. Неяркий свет настольной лампы делает черты лица острее, усиливая морщины и тени, и судья от этого выглядит лет на пятнадцать старше.

– Бастиан, будь осмотрителен. Существует Закон. Виновных найдут и накажут. Не вздумай в этом мараться. Помни, кто ты, Советник.

Бастиан поднимает голову и смотрит отцу в глаза.

– Я сын главного судьи. Я помню, в чьих руках здесь Закон. Я не подведу.

– Слышишь, ты точно не мужиком родилась?

– Точно. А что?

Сорси отступает назад на шаг, придирчиво рассматривает Акеми. Та отставляет в сторону ведро с половой тряпкой, выпрямляется.

– На тебе это платье сидит, как на мужике, – сообщает Сорси. – Пояс вечно кое-как завязан, один рукав выше другого, рюшки по краю внутрь завернулись. Всю прошлую неделю ходила мятая, с пятном на видном месте.

Акеми с плеском роняет тряпку в ведро, полощет, эмоционально отжимает. Сорси подпрыгивает, устраивается на постаменте для усопших, закинув ногу на ногу. Руки в перчатках-«сетках» ворошат искусственные цветы, от рыжих дредов разит куревом, татуировки на плечах и шее похожи на кружева.

– Ну не обижайся! – примирительно тянет Сорси. – Ты сегодня до тошноты неразговорчива, а мне скучно.

Акеми выливает грязную воду в унитаз, расстилает тряпку у порога траурного зала. Как хорошо, что сегодня мало похорон. Обычно после праздников наоборот. А тут затишье. Хотя Сорси это не на пользу. Когда ей нечем заняться, она трендит без умолку. От неё можно спастись, только развив бурную деятельность. Когда Акеми работает, напарница к ней не суётся, предпочитая компанию пластиковых лилий и роз.

– Ой, чё расскажу! – обрадованно восклицает рыжая, когда Акеми возвращается. – Ночью рядом с дядиным клубом элитарчика молоденького прирезали. Представляешь, какой шум поднимется? Полицаи клуб вверх дном перевернули, я мимо шла на работу, видела.

– Туда ему и дорога, элитарчику твоему, – ворчит Акеми, хмуро глядя в окно. – Пусть сидят в своём Ядре и не суются к нам.

– Сурова ты, девка! – встряхивает дредами Сорси. – Они нам всякое интересненькое и вкусненькое носят в обмен на секс. Их мадамы, видимо, не умеют весело трахаться.

Акеми фыркает в сторону и бросает на напарницу презрительный взгляд:

– И сколько ты абортов сделала в обмен на интересненькое и вкусненькое?

– Вот ты злюка косая! – В голосе Сорси звенит неподдельная обида. – И что с тобой сегодня?

Акеми бессильно опускает руки, присаживается на подоконник. Накатывает подзабытое с детства желание уткнуться лицом в плечо кого-то неравнодушного, расплакаться и рассказать о том, что не даёт покоя. Вот только слёз Акеми Дарэ Ка себе позволить не может.

– Моя сестра сегодня замуж выходит за такого вот элитарчика, – с горечью говорит она.

– Да ты что? – Глаза Сорси становятся круглыми, как плошки. – Вот это новость! Ты не шутишь? Постой, шутить ты не умеешь. Офигеть! И ты чего – не радуешься?

Акеми аккуратно завязывает пояс платья сзади на бант. Расправляет засученные рукава и слезает с подоконника.

– Я не вижу повода для радости, – честно отвечает она.

– Значит, тупо завидуешь, – уверенно заявляет Сорси.

До конца рабочего дня Акеми думает: а может, Сорси права? Может, её эмоциями управляет вовсе не любовь к Кейко, а самая простая зависть? К ней – младшей, нежной, робкой, более красивой, чем старшая сестра, и, наверное, более любимой. Кейко с самого рождения опекали и отец, и мама, и сама Акеми, конечно же. Младшей сестричке отдавали и лучшие кусочки, и игрушки, и одевали, как сказочную красавицу, насколько это было вообще возможно в семье Дарэ Ка. Акеми же растили защитой и опорой. Отец всё старался воспитать в ней дух воина. Неудивительно, что Сорси спрашивает, не мужиком ли та родилась.

«Что заставляет меня так остро воспринимать её брак? – размышляет Акеми, возвращаясь с работы по пыльной, душной улице в толпе усталых людей. – Кейко любит его – и это хорошо. Он заберёт её туда, где она не будет нуждаться ни в чём. Забудет про голод, нищету и… и о нас тоже забудет, наверное».

От последней мысли щемит в груди. Нет, Сорси. Это не зависть. Это болезненное чувство родства и безграничная любовь. Невыносимо думать, что с сегодняшнего дня Кейко будет жить где-то, куда нет входа ни отцу, ни старшей сестре, и домой больше не придёт. Никто не будет подолгу вертеться перед зеркалом, затейливо вплетая ленточки в смоляно-чёрные, как у мамы, волосы. Никто не будет напевать, готовя нехитрую еду в выходные. И так смеяться в доме Дарэ Ка тоже никто не будет. Так, как Кей-тян, – звонко, от души, заразительно.

И сколько бы ты ни думала, что ей будет хорошо с любимым мужчиной, легче тебе не становится. Наверное, и отец сегодня не торопится домой. Без Кейко там слишком тихо.

Акеми заходит в столовую, обменивает купоны на кукурузный хлеб, плошку острого соуса и упаковку прессованных трав, которые так хорошо заваривать по вечерам в кругу семьи. Подумав, девушка делает большой крюк через половину сектора и идёт на местный рынок. Там она долго блуждает среди толпы покупателей, бездумно глядя на однообразный предлагаемый товар. Наконец, тратит несколько купонов на мыло, зубной порошок и две смены нижнего белья – для себя и отца. Остаётся ещё десяток накопленных за месяц работы купонов, и Акеми с горечью понимает, что могла бы потратить их на подарок к свадьбе Кей-тян, но об этом надо было думать раньше.

С рынка Акеми возвращается домой пешком. Ей хотелось бы к морю, но она думает, что дома ждут отец и наверняка Жиль, и оставляет мысли о море. Успеется. Сейчас хочется быть с семьёй.

Семья. Она уже воспринимает бестолкового Жиля как часть семьи. Прижился мальчишка. Его присутствие в семье ненавязчиво, чаще даже приятно. Он и помолчать умеет, и шутку ввернуть вовремя. Никому не мешает: посидит в кругу семьи и уходит в отведённый ему угол в комнате Макото, а утром чуть свет тихонечко идёт на работу. Ещё бы приучить его к гигиене и отбить тягу воровать у других всё, что плохо лежит… В доме Дарэ Ка ничего не пропадало, но в дом Жиль чего только не приносит. В основном еду, иногда яркие безделушки, какие-то бусины, заколки, пластиковые контейнеры. Всё отдаёт в хозяйство, ничего себе не оставляет. Макото неоднократно мягко отчитывал его за присвоение чужого – но, похоже, у парнишки это в крови. Акеми с ним не церемонится: видит, что приволок чужое, – по шее. Жиль никогда не обижается. Понимает, что заслуженно получает.

«Будем теперь втроём, – думает Акеми, считая шаги по запылённому тротуару. – Надо привыкать».

Подходя к дому, она замечает отца. Макото в зелёной спецовке работника водоочистной станции стоит у входа в подъезд. Издалека отец кажется Акеми маленьким и потерянным.

– Ото-сан! – окликает она его, приблизившись. – Ты чего тут?

– Я только вернулся. Решил постоять и подождать тебя, – вежливо улыбается Макото, но по его глазам понятно: он тоже не хочет возвращаться домой, где нет Кейко.

Они поднимаются на последний этаж, открывают дверь… и оба застывают на пороге.

Кейко Дарэ Ка в простеньком домашнем платье-кимоно сидит на кухонном подоконнике.

– Кей-тян! – первым восклицает Макото. – Ты дома! Я очень рад тебе, дочка.

Девушка складывает ладони в приветственном жесте, молча кланяется отцу и сестре. «Что-то не так», – отчётливо понимает Акеми, и тревога медленно наполняет её душу. Чем дольше она вглядывается в безмятежное лицо сестры, тем беспокойнее становится самой. Акеми кладёт пакет с покупками на стол, приближается к сестре, бережно касается сложенных на коленях маленьких ладоней. Руки Кейко холодные, несмотря на жару и духоту в квартирке под самой крышей.

– Я тебя люблю, имо то[10], – произносит Акеми.

– Анэ…[11] Он не пришёл, – едва слышно шепчет Кейко.

Акеми обнимает сестру, прижимает её к себе и слушает, как бьётся её сердце – слишком спокойно, слишком размеренно. Ох, Кейко-звёздочка, как же некстати вспоминается утренний разговор с Сорси!.. Нет, это просто совпадение. Гуляка Ники действительно забыл. Забыл, струсил, напился и проспал. Да. Вот так и есть.

Бегут минуты, сёстры сидят на подоконнике, обнявшись. Акеми поглаживает распущенные волосы Кейко, убаюкивает её. Макото сидит перед низким столиком, закрыв глаза. Тишина в квартире звенит, как натянутая бечева. За окном понемногу темнеет.

Входная дверь открывается так тихо, что возвращения Жиля никто не слышит. Только когда он окликает каждого члена семьи Дарэ Ка по имени, его наконец замечают. Жиль включает свет в прихожей, и Акеми вздрагивает, едва взглянув ему в лицо. И понимает, что за слова сейчас прозвучат.