Анна Щучкина – Павший (страница 70)

Аджит замыкал наш странный караван, бережно поддерживая Милинафа под исхудавшее плечо. Мой дракон… боги, как же он ослаб. Каждый шаг давался ему мучительно; дыхание срывалось шепотом пламени, которое тут же гасло, сила утекала сквозь кожу, как вода сквозь пальцы умирающего. Я чувствовал его голод как собственную пустоту, выжигающую изнутри. Слишком долго в каменном мешке. Слишком долго в кромешной тьме, где даже звезды – роскошь.

– Еще немного, – сказал я ему, стараясь вложить в слова всю оставшуюся надежду. – Еще несколько пролетов, и воздух станет другим.

– Он уже другой, – удивленно пробормотал Аджит. – Пахнет деревьями.

Холодный ночной воздух хлынул навстречу, неся запах хвои и влажной земли. Мы вышли за пределы города, на склон, где верхушки деревьев еще цеплялись за ночную тьму.

– Дальше веди ты, – сказал я Аджиту, поглаживая морду Милинафа. – Прямо к Аисе. Я могу доверить его лишь тебе и ей. – Он кивнул, и я обернулся. – Тан?

– Я пока не могу, – тихо ответил он. – Меня вызвали ко двору. Перед казнью надо явиться. Мне, моему отцу… И тебе тоже.

Мы замолчали. Ветер шелестел в соснах, будто слушал нас. Я приложил ладонь к белой шее Милинафа – пульс еле прощупывался.

– Доживи, – сказал я. – Я вернусь за тобой.

И, закрыв глаза, отдал ему свою силу.

Наша связь, незримая цепь, соединяющая дракона и фарффла, накалилась. Тепло вырвалось из груди резко, больно. Мир закружился, ноги подкосились, но я удержался.

Милинаф глубоко вдохнул – впервые за долгое время.

– Хватит, – обеспокоенно произнес Тан, положив руку мне на плечо. – Тебя ждут на площади.

– Меня ждут везде, – усмехнулся я. – Но там раньше всего.

Мы обнялись – коротко, крепко. Как братья.

– Увидимся, – сказал он.

– Увидимся, – ответил я и ненадолго остался.

Просто проводить взглядом Аджита и Милинафа.

Перед рассветом дворец вовсю готовился к зрелищу. Слуги развешивали штандарты, оружейники полировали клинки. Я надел парадные одежды: белоснежный плащ, изумрудный хитон с драконьей вышивкой, золотой пояс. Все – как учили: величаво, холодно, без дрожи.

На мне не было лица. Только маска наследного принца.

Толпа на площади медленно густела. Ни криков, ни плача – только глухое шарканье ног по камню. Воздух казался плотным, как перед грозой.

Я шел по центральному проходу, держа спину прямо, взгляд – вперед. Но глаза сами скользнули в сторону трибун.

И тогда я увидел то, на что все смотрели.

Головы на пиках.

Сперва – просто силуэты, черные на фоне бледнеющего неба. Потом – фамильные гербы, нарисованные на грязных лбах. Я знал все эти знаки, а один в детстве даже сам рисовал – чтобы сделать подарок самому близкому другу.

Сердце замерло. Я замедлил шаг.

Прямо ко мне были повернуты три лица. Три головы. Три жизни, оборванные до рассвета.

Одна принадлежала дворцовому лекарю. Другая – отцу Тана. Последняя – ему самому.

Кровь смыли. Лицо очистили, почти принарядили. Глаза закрыты. Но даже мертвый он выглядел так, будто вот-вот откроет их и скажет: «Ты опоздал, Винсент. Опять».

Под ребрами что-то хрустнуло. Как будто дверь, которую я всю жизнь держал запертой, вдруг вылетела из петель. И за ней – не пустота, а все, что я не позволял себе чувствовать: ярость, вина, бессилие.

Я не отводил взгляда. Не мог.

Император заметил. Подошел ближе, почти ласково положил руку на мое плечо.

– Запомни, – сказал он негромко, чтобы слышал один лишь я. – Такова цена предательства. Ты должен научить этому своих будущих детей.

– Научу, – выдавил я.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Но внутри все дрожало, как сталь перед тем, как сломаться.

Тогда чья-то рука легла на мое плечо с другой стороны. Теплая. Уверенная.

Аниса.

Она не сказала ни слова. Просто провела ладонью по белому рукаву, сжала мои пальцы – раз, два, три. Как будто считала удары сердца. И от этого прикосновения я снова вспомнил, как дышать.

Она тоже использовала нашу связь – дитто и фарффла. Но не во вред, а во благо.

Именно это придало мне решимости дойти до конца. Появиться на проклятом балконе. Увидеть казнь. Стать свидетелем ритуала, который очистит Таррванию – пусть даже вместе с дурным исчезнет что-то хорошее.

Приветственно и грозно взмахнув рукой – так, что стихли даже шорохи, – император обратился к народу.

Звон в ушах немного мешал мне слушать эту пространную, идеально выверенную речь. Предательство и долг. Казнь ради мира. Брак ради мира. Заговорив о свадьбе, император вдруг сделал паузу и повернулся к нам.

– Аниса, – произнес он громко, чтобы слышала вся площадь, – выбери, в каком порядке они умрут. Пусть судьба решит, но рука твоя – знак воли империи.

Слуга вынес поднос с тремя свернутыми лентами. Аниса медленно подошла, будто каждый шаг стоил неимоверного усилия. Лицо принцессы оставалось спокойным, но я видел, как дрожали ее пальцы, когда она брала первую ленту.

Развернув ее, Аниса четко объявила:

– Первым – старик. Тот, кто сбивал других с пути, называя это наставничеством.

Толпа замерла. Она только что сама указала того, кого первым поведут к эшафоту. А следующие имена – включая Александра – еще лежали на подносе. Я понимал, чего добивается император. Теперь в глазах народа Аниса не просто молчаливая свидетельница. Она – соучастница казни собственного брата.

А значит, и им не следует жалеть предателя.

Назвав его имя вторым, Аниса развернула последнюю ленту. Благодаря нашей связи я ощутил, как к горлу принцессы подступила тошнота. Но голос не дрогнул: третьим будет казнен ликарилас.

Слуга с опустевшим подносом тут же исчез. Аниса вернулась на свое место, вся в белом, недосягаемая. Только пальцы выдали напряжение, крепко сжавшись в кулак.

На губах императора играла торжествующая улыбка.

Дитто зеленого дракона оцепили площадь, во избежание давки не пропуская опоздавших на казнь. Палачи проверяли узлы. Толпа молчала – не из страха, не из согласия. Просто ждала конца.

Где-то под трибунами звякнула цепь. Потом еще одна.

Осужденных вели к эшафоту.

Первым шел старик.

Глава 64. Эжен

Мама работала в госпитале.

Когда дракон пролетел над крышей, она прикрыла меня плащом.

Потом я услышал: кап-кап.

Я думал – дождь. Но это была кровь.

Горло пересохло, голос пропал – остался лишь хриплый шепот. Я лежал на каменном полу, прижавшись спиной к стене, и считал вдохи. Один, два… Каждый из них резал ребра, но я не позволял себе стонать. Стены помнили все: смех, крики, молчание. Теперь они запомнят и мое.

Сквозь щель в дверях тюрьмы донесся бесстрастный голос:

– Старик первым пойдет к эшафоту. Дитто – вторым. Ликарилас – третьим.

Я кивнул, хотя меня никто не видел, и прошептал:

– Третий… лишний.

А потом рассмеялся собственной шутке.