Анна Щучкина – Павший (страница 59)
– Вы не умеете давать, – говорю я с трудом. – Только отнимать. Но спасибо за урок.
Удар – по ребрам. Короткий. Профессиональный. Боль – как пометка в протоколе.
Я считаю про себя: два вдоха – на восстановление. На третьем – говори. И говори то, что они смогут проверить…
– Соляные гроты на севере, – произношу я четко, как на диктанте. – Самый узкий проход.
Это правда. Но правда из прошлого. Гроты существовали. Ликариласы прятались там – давно. Сейчас в этих гротах только летучие мыши и эхо. Но им все равно. Им нужны слова. Координаты. Что-то, что можно нанести на карту.
Писарь наконец поднимает глаза.
– Отдельный вопрос. Рейн жив?
Еще одно имя. Камень, брошенный в тишину.
– А вы как думаете?
Удар – в губы. Кровь на языке – соленая, горячая. Я облизываю губы – чтобы волк не почувствовал запах. Кровь будит его. А сейчас это смертельно опасно.
Старший наклоняется вперед.
– Отвечай. Только «да» или «нет». Жив?
– Покуда вы об этом спрашиваете, – говорю я. – Да.
Писарь замирает, потом проводит линию. Врач кивает: пульс ровный. Значит, не лгу. Или лгу так давно, что ложь стала частью меня.
Старший убирает жгут со стола – теперь держит в руке, как печать, готовую поставить.
– Почему ты предал стражей?
Почему? Я задаю себе этот вопрос каждую ночь.
Предательство – просто слово. Нарушил присягу. Перешел на сторону врага. Выдал секреты. Но почему тогда я не чувствую себя предателем?
– Потому что перестал быть вашим, – отвечаю я. Слова даются легче, чем я думал. – После задания вы возвращаете дом в казну. Я выбрал дом, который нельзя вписать в опись.
Писарь бросает равнодушно:
– Дом – всего лишь стены.
– Дом – это запах ее волос, – говорю я. Воспоминание накрывает как волна. – И место, где меня ждут не по расписанию, а со светом в окне. Все остальное – казарма.
Тишина. Долгая. Я слышу, как оседает копоть в лампе. Как скрипит табурет. Как где-то далеко кричит ночная птица.
Врач снимает ленту с моего запястья. Пульс записан. Реакции зафиксированы.
– Принято. Переходим к «лестнице».
Они знают свое дело. Знают, как сломать человека, не оставив следов на теле. Знают, как добраться до самого главного – до воли.
Но я тоже кое-что знаю.
Я шагаю внутрь себя – туда, где живет волк. Туда, где хранятся самые дорогие воспоминания. И думаю о том, как она, когда спит, едва касается моего плеча. Совсем чуть-чуть. Но этого хватает, чтобы не забыть, кто я.
Первая ступень «лестницы» – вода. Холодная. Железная на вкус. Меня поят из жестяной кружки, держа за затылок, как ребенка. Унизительно. Но действенно. Тело запоминает даже заботу от палачей.
– Координаты. Гроты.
– Неверная дата, – говорю я, чувствуя, как кровь и вода смешиваются во рту. – Вы опаздываете на год.
Врач учительским тоном поясняет моим палачам:
– Настой искажает восприятие времени.
– Спасибо, доктор. – Я улыбаюсь сквозь боль. – Я привык проваливаться только там, где меня ловят.
Напоминание – удар по животу, туда, где живет смех. Теперь смех – это боль. Я кашляю. Что-то внутри надрывается.
Врач наклоняется ближе. Дышит на меня мятой.
– Тело помнит правду лучше разума. Мы можем продолжать.
– Можете, – соглашаюсь я, сплевывая кровь. – Но я не спешу. У меня есть время.
– Время? – усмехается старший. – У тебя есть только то, которое мы тебе даем.
– Нет. – Я смотрю ему в глаза не моргая. – У меня есть
Удар – точно в солнечное сплетение.
Я сгибаюсь пополам.
Глава 47. Александр
Дом не там, где крыша, а там, куда тебя зовут по имени.
Я шел к ней не спеша. Не из страха – просто хотел, чтобы она услышала меня заранее. Чтобы поняла: я не пришел с приговором. Не с допросом. Это был разговор – последний, наверное, который определит, как дальше жить нам обоим.
Кристен сидела на койке, спина прямая, руки спокойно лежали на коленях. Волосы растрепаны, лицо уставшее, но дух – не сломлен. Я и не сомневался. Она из тех, кто может сгореть дотла, но не согнется. Таких не ломают тюрьмы.
– Опять пришел морочить мне голову, принц Корс?
Я ничего не ответил. Просто достал ключ. Вставил его в замок. Провернул.
– Ты свободна, Кристен. – Я вытащил ключ и бросил его на пол. Металл победно звякнул о камень. – Можешь идти.
Она прищурилась.
– Что-то новенькое.
Шагнув назад, я сделал пригласительный жест.
Кристен медленно, не нарушая осанки, поднялась с койки. Взгляд карих глаз внимательно изучал мое лицо.
– Никакого подвоха, Кристен, – заверил я. – Дверь открыта.
– Я вижу. – Она дернула решетку на себя и, собравшись с духом, переступила кованый порог. – И что, когда я поднимусь по лестнице, никто не спустит меня с нее пинком под дых?
– Нет. – Я по привычке привел решетку в изначальное положение. – Но с верхней площадки этой лестницы, если помнишь, есть два разных пути.
– Ах, вот оно.
Я зеркально ответил на ее усталую ухмылку.
– Первый вариант: ты идешь со мной. На Совет. Не как пленница. Не как трофей. Как союзник. С правом голоса. С оружием. С местом за столом. – Я снял с пояса перевязь с кинжалом и протянул Кристен. – Но есть и второй вариант. Ты уходишь. Сейчас. Прямо через ворота. Беги к ближайшей заставе. Предай нас. Расскажи все, что знаешь. Попробуй убить меня потом – из засады, ядом, ножом в спину. Я не стану тебя преследовать. Но и не защищу.
Кристен смотрела на предложенное оружие, но не спешила браться за него.
– Интересно, кто защитит меня от тебя.
Я улыбнулся немного шире.
– Твоя правда. Даже если выберешь идти со мной – не жди пощады. Сегодня мы союзники. Завтра – я прикажу тебя убить, если ты станешь угрозой. И ты – меня, если я превращусь в того, против кого мы сражаемся. Это не игра. Это война. И в ней нет места слепой преданности.
Кристен взглянула мне в глаза, взяла кинжал и протянула вторую руку.
Я пожал ее. Как равный. Ладонь Кристен была холодной от сырости, но пожатие – твердым. Как у воина, который знает цену словам.