Анна Сафина – Двойная тайна от мужа сестры (страница 17)

Стискиваю кулаки, злясь от ее намека на товарно-денежные отношения. Уж кто бы говорил. Лицемерка чертова.

— Это мои дети, Ева, а ты посмела всучить им чужого мужика! — встряхиваю ее за плечи, практически рычу.

— Олег — хороший отец, — сама своим словам не верит, вон как голос ломается. — Во всяком случае, лучше, чем ты.

И слова ее больно бьют по моему самолюбию, разрывая терпение в клочья.

— Ты этого не знаешь, Ева, — говорю ей с яростью в лицо, а затем хмыкаю: — Вопрос в другом. А хорошая ли ты сама мать, раз выбрала своим детям такого никчемного отца? Лишила родного, любя…

— Заткнись! — вдруг толкает меня в грудь, бьет своими кулачками. — Заткнись! Ты!

Перехватываю ее за запястья, жестко фиксируя и не давая двигать руками.

— Не зли меня, — произношу как можно более холодно. — Я заберу детей себе, хочешь ты того или нет! — Принимаю взвешенное решение, а затем говорю то, о чем потом пожалею, но желание ранить ее сильнее, чем здравый смысл: — Из Миланы ведь неплохая мать выйдет, правда?

Вижу, как перекашивает лицо Евы, дергается мышца на щеке, а в глазах появляются паника и страх. Сожаление об этих словах тут же овладевает мной, ведь я лишь хотел этим ее уязвить. За то, что выбрала когда-то не меня. Отплатить той же монетой. Но причинил боль не только себе.

— Я не отдам вам детей! — хрипит, обхватывает горло двумя руками, словно ей тяжело дышать.

Молчу. Злюсь на ее упрямство. Мул, не иначе.

— Ты скрыла от меня сыновей! — после паузы говорю твердым голосом, не оставляя сомнений, что зол и настроен решительно подтвердить свое отцовство. — Думала, что тебе сойдет это с рук?

Девчонка пугается и делает шаг назад, затем еще один и еще, пока не упирается спиной в прохладную поверхность стены. Пытается прийти в себя после моих слов. Но мне совершенно не до сантиментов.

— Напомнить тебе… — теряется, а затем смотрит на меня с вызовом. — Напомнить, кто отправил меня на аборт?

Снова она за свое. Будет до скончания веков припоминать мне мою ошибку. Недовольно смотрю на нее, хмурясь и ощущая складки на лбу.

— Дети есть здесь и сейчас! — хочу закрыть эту тему раз и навсегда, даже себе не признаюсь, какая горечь разливается в груди от своей ошибки и тех жестоких слов. Дети ведь не виноваты, что их мать — тварь, предавшая мое доверие. — Они — живые, Ева, и им нужен отец!

Подхожу к ней ближе, но она лишь отшатывается, словно от прокаженного, что ранит мое и так подорванное самолюбие еще больше.

— У них есть отец! — кричит, еле сдерживая слезы. — Который воспитывает их, любит! А ты кто такой?

Дыхание сбивается от нехватки воздуха. Что она только что посмела сказать?!

— Кто отец? — в эти слова вкладываю всё то презрение, что испытываю к этому ничтожеству, который посмел занять мое законное место. — Олег? Это чмо, неспособное заработать ни копейки без своего папочки? Ты серьезно? Что он может дать тебе? Детям?

И Ева хочет, чтобы мальчишек воспитывал тот, кто даже звания мужчины недостоин?

— А ты кто? — парирует, дерзко выдвигаясь вперед. — Донор биоматериала?

Пульс колотится на пределе, она меня точно до бешенства и нервного срыва своим упрямством доведет.

— Не шути со мной, Ева, — цежу уже на пике терпения, — завтра же я подам документы на установление отцовства! Ты лишила меня пяти лет их жизни, больше я тебе этого не позволю!

Не знаю еще, как проходит процедура, но сегодня же свяжусь с адвокатом. Ни секунды больше не желаю терять. И так уже упустил по ее вине пять лет жизни пацанов, своей крови и плоти.

— Тебе не нужны дети! Ты просто хочешь получить пакет акций, Давид. Я знала, что ты бездушное чудовище, но не настолько же… — несет она какую-то чушь.

Прикрываю глаза, пытаясь успокоиться, чтобы не наговорить лишнего.

— Что я могу сделать, чтобы ты оставил нас в покое? — добивает меня своим вопросом окончательно. — Неужели нельзя разобраться полюбовно? Пожалей их… Пожалей нас, Давид…

Хмыкаю, делаю шаг к ней, упираюсь руками о стену по обе стороны от ее головы. Она думает, что я это всё затеял ради наследства? Что ж… Поиграем, наивная девочка Ева?

— Ты можешь кое-что сделать, Ева… — шепчу в губы, ощущая аромат ее тела, что будоражит кровь. Пальцы так и зудят огладить ее кожу, губы горят от желания захватить ее губы в плен, но я держу себя в руках. Пока что…

— Милый, вы… — вдруг раздается голос Миланы. — Поговорили? Секретарша сказала, что…

Растерянный вид жены вызывает во мне только ярость. Мало того, что треплет нервы, так и тут мешается под ногами.

— Забудь об этом! Только посмей! — отталкивает меня Ева и уходит, виляя своей пятой точкой, на которой я сосредоточиваю свой взгляд.

— Мои дети будут жить со мной! — не желаю скрывать этот факт ни от кого. Ставлю обеих сестер в известность о своих намерениях: чтобы одна поняла серьезность, а вторая — не противилась разводу. — И если ты вздумаешь мне препятствовать…

Не договариваю, но она знает меня и мои методы. Всем будет плохо.

— К-какие дети, Дав? — раздается голос Миланы, и оба взгляда — мой и Евы — скрещиваются на ней.

Глава 14

В кабинете полная тишина. Только звуки нашего тяжелого дыхания. Я смотрю четко на Давида. Ну, и как ты объяснишь всё своей жене? Законной, не той, которую можно прятать и стыдиться. Как же больно в груди, как же стыдно перед сестрой. Но я всё равно продолжаю смотреть на мужчину с вызовом. Не я начала эту войну, не мне и оправдываться сейчас.

— Томас и Гектор — мои сыновья, — отвечает невозмутимо, без капли раскаяния, но продолжает при этом пялиться на меня.

— Как это? — делает шаг назад Милана, обмахивается ладонью и обессиленно падает на кресло. — Их отец — Олег. Правда же, Ева? Олег же? Вы меня разыгрываете? Это не смешно.

Ее голос дрожит, звучит надломленно, словно ей тяжело дышать. С жалостью и болью я перевожу на нее взгляд. До чего же гад этот Горский, так бездушно и равнодушно сообщать своей жене, что у тебя дети на стороне. Впрочем, в этом вся я. Думать о сестре больше в тот момент, когда у самой полный швах.

— Я похож на шутника? — практически рычит этот мужлан, выдвигая вперед челюсть.

В его словах отчетливо слышится злость и агрессия. Пока что сдерживаемая, но еще чуть-чуть — и он уже потеряет контроль над своими эмоциями.

— Боже, — всхлипывает Милана, в то время как я отступаю, прислоняясь к стене, безуспешно пытаясь унять бешено колотящийся пульс.

К горлу подкатывает тошнота, меня вот-вот вырвет, настолько омерзительна вся эта ситуация, словно попала в очередную душещипательную серию мыльных опер, что так любит смотреть Глафира.

— За моей спиной, — ярится, вдруг привставая с кресла, лицо ее перекашивает неподдельной ненавистью, она оборачивается в мою сторону: — Ты! Это всё ты! Всю жизнь завидовала моей красоте, моему положению. Думала украсть у меня мужа?

Ее ведет, она будто пьяна. Злые слезы текут по ее щекам, глаза покраснели от напряжения.

— Нет, Милана, я не знала о вашем браке! — убеждаю ее, отводя взгляд, не могу смотреть в ее глаза, это тяжело и больно. — Я не знала, что у Давида есть невеста, мы случайно встретились…

— Не знала она! — вспыхивает она, взмах руками показывает полное недоверие. Мне ее не переубедить. — Не неси бред, сестричка! Где? Где это произошло? Когда?! Как вы умудрились скрыть от меня ваш роман?!

Зажмуриваюсь, желаю оказаться как можно дальше отсюда. Стискиваю кулаки, но до ушей доносится ее бешеный крик, яростный рев глубоко обиженной женщины. Я не в силах рассказывать сестре подробности того времени. Оказывается, дико, невыносимо, мучительно облекать это в слова. Наш красивый роман с Горским сейчас выглядит омерзительным адюльтером.

— Что, ноги раздвинуть оказалось недостаточно, чтобы женить его на себе? — она скатывается в истерику, голос звонкий, неприятный, в то же время в нем звучит издевка и превосходство над соперницей, которая, в отличие от нее, потерпела поражение. — А ты что молчишь, дорогой? С одной сестрой покувыркался, к другой переметнулся? Урод! Какой же ты урод…

— Ты с самого начала знала, что наш брак договорной, ничего больше, — холодно и бесчувственно парирует Давид, кладя руки в карманы брюк.

И этот его жест до боли напоминает мне ту ситуацию, когда я была на месте Миланы и испытывала боль — только не измены, а предательства… себя и своих детей…

— Что, сестрица, шесть лет молчала, а тут, как наследство замаячило перед носом, хочешь денежки себе прикарманить? — кривит дрожащие губы Милана. Отшатываюсь от ее ужасного предположения, но она окончательно добивает меня следующими словами: — Не выйдет, тварь! Ни копейки тебе не достанется! Костьми лягу, но ничего не получишь, гадина подзаборная! Дрянь!

Она было кидается ко мне, размахиваясь и, видимо, желая залепить мне пощечину, но в последний момент ее перехватывает рука Давида.

— Держи себя в руках, Стоцкая! — рявкает, оттаскивает ее и как куль кидает на кресло, не заботясь, что она может удариться.

— Горская, я Горская, — жалобно пищит, похлопывает себя по щекам, а затем жмурится, быстро и яростно качает головой. — И что вы планируете делать, голубки? — щурит глаза и возвращает тону язвительность. — Станешь отцом ее детям, чтобы акции получить? А как же наш ребенок, милый?

Пауза. Шок. Какой еще ребенок? Неужели Милана беременна?