Анна Рыжак – Липовый цвет (страница 8)

В ближайшей каюте слышались глухие радостные крики, но мне не хотелось возвращаться к компании. Я взял бинокль и с упоением начал рассматривать окрестности, вдыхая соленый воздух, смешанный с ароматом сосновых лесов, что покрывали испанские берега.

Воспоминания навеял хвойный аромат, врывающийся в открытое окно нашей с Владимиром кельи. В утренних лучах кружилась золотая пыль. За несколько дней я успел здесь обосноваться: мне все-таки привезли медицинскую кровать, каждое утро приходили массажист и медбрат. Они приехали вслед за мной и устроились в ближайшем городе. Меня мыли, массажировали, одевали в компрессионное белье, а поверх него – в обычную одежду, чаще всего, в джинсы и свитшоты. Медицинские и гигиенические процедуры сменялись утренней службой: мне до сих пор было не до конца понятно, что на них происходило. Оставалось просто наблюдать, как мужчины с бородами ходят по залу в золотых одеждах, исчезают на время за загадочными дверцами и появляются снова. Я планировал как-нибудь расспросить об этом Владимира подробнее, когда он будет посвободнее.

Сегодня утром у него были дела: послушник ненадолго отлучился в соседнюю деревушку – Преображенку, где велись восстановительные работы в приписанном к монастырю храме. Я же решил не ехать с ним, захотелось остаться в комнате одному. Теперь это была такая редкость. К тому же он пообещал скоро вернуться.

К моему удивлению, одиночество мне быстро наскучило, потому что без Владимира я ничего не мог сделать. Попробовал молиться, раз уж за этим приехал в монастырь. В голове крутилась одна мысль – вот сейчас Спаситель увидит, какой я старательный, и тут же меня излечит. Но ничего подобного не произошло. Поэтому я начал рассматривать потемневшие от времени иконы, но и это мне надоело. Мысли постоянно куда-то улетали, я никак не мог сосредоточиться. Наконец, задумался о бессмысленности своей жизни, утекающей в небытие с каждой минутой. Я разочарованно вздохнул и уставился в окно на белокаменные стены старинного храма. Вспомнил Липовку, рыжеволосую девчонку. Вот же чокнутая! Интересно, почему Вита такая пугливая и нервная? Потому что долго живет одна? И почему она живет одна? Зачем столько собак? Вообще-то я не собирался совать нос в чужие дела. Мне хватало и своих забот, чтобы еще беспокоиться о чужих проблемах. И все же, некоторое время размышлял о ней.

Захотелось пить, и мне нужна была чья-нибудь помощь. Изловчившись, я выбрался в тускло освещенный общий коридор, распахнув полностью дверь, предусмотрительно оставленную Владимиром приоткрытой. Я заметил, что из одной светлой кельи через щелочку в сумрачный коридор падала полоска света. Подъехал ближе.

– Там есть кто-нибудь? Могу войти? – мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь ответил.

– Проходите, – ответил низкий мужской голос.

Я нажал подбородком на рычажок, коляска поехала вперед, и дверь поддалась. Комната была залита ярким светом, шторы распахнуты. Солнце струилось на стол, заставленный красками, стаканами с водой и какими-то досочками. Монах еще несколько мгновений что-то выводил кистью, зажатой в пальцах, заляпанных кое-где краской, но потом повернулся ко мне и задержал взгляд на ремнях, что сдерживали мое тело. Я же уставился на его обезображенное лицо. Старая рана походила на сильный ожог.

– М-да, правду говорят, что церковь – это не курорт, а больница, – он откинулся на спинку стула, поправил рясу и снова посмотрел на меня дегтярно-темными глазами. – Это меня война в Афганистане обожгла, – он коснулся пальцами шрамов на щеке. – Подойди ближе… Я тебя видел на службе, парень. Ты недавно к нам приехал?

– Несколько дней назад.

Незнакомец кивнул.

– Нравится в монастыре?

– Непривычно тихо после Москвы и ничего не понятно.

Он улыбнулся.

– Меня зовут отец Павел. Я – монах, преподаю в иконописной школе при Тобольской Духовной семинарии, а живу здесь.

– Матвей. Приехал паломником.

Я посмотрел на его стол:

– Мне тоже всегда хотелось рисовать, но отец не разрешал. А теперь уже никогда не смогу взять кисть в руки.

– В нашей школе есть девушка, которая пишет иконы, сжав кисточку губами. У нее хорошо получается. Хотя это очень тонкая работа – писать образы святых. Но при желании можно приловчиться. Что бы тебе хотелось нарисовать?

– Какой толк об этом говорить, если у меня ничего не выйдет…

– Ладно. Спрошу по-другому. Что тебе раньше хотелось рисовать?

– Не знаю… Возможно, пейзажи. Только теперь об этом можно забыть. Ни за что не соглашусь рисовать ртом. Не хочу выглядеть еще более унизительно, чем сейчас, – фыркнул я и подъехал ближе к его рабочему столу, чтобы рассмотреть, над чем работал он.

– Нет ничего унизительного в немощи, – заметил он.

Перед монахом лежал набросок иконы, какая висела у нас с Владимиром в комнате – Абалакская икона «Знамение» с изображением Богородицы, Николая Чудотворца и Марии Египетской.

– Только что закончил наносить основные цвета, – объяснил мне отец Павел, – завтра буду прорисовывать нюансы, – он указывал обратной стороной кисти, о чем говорил.

– Что это за краски? Яркие такие.

Монах усмехнулся.

– Я сам их делаю: растираю в порошок разные минералы, разноцветную глину, потом добавляю в сухую смесь эмульсию из яичного желтка и белого сухого вина. Только натуральный состав, никакой химии. Такими красками писали иконы в древности и пишут ими по сей день.

– Правда? Не знал.

В комнате приятно пахло деревом. Я посмотрел на подготовленные доски разных размеров.

– А это что? Заготовки под будущие иконы?

– Точно. Мы здесь, в Сибири, используем липу, потому что она без смолы, а это значит, изображение не будет испорчено со временем. Когда основа готова, я покрываю ее специальным грунтом – левкасом. Далее наношу тонкий рисунок через вот такие прориси, – он мне показал бумажные черно-белые заготовки.

– Я думал, что иконописец пишет образы сам, от руки.

– Нет, церковный художник не создает свой, неповторимый образ. Он списывает с известных иконописных образцов, вкладывая в них душу и молитву. Все равно получается что-то свое, хотя и хорошо известное. То же, например, в музыке: ноты великого произведения одни, но разные музыканты играют его по-разному. Кто-то сухо, кто-то более проникновенно. Вся соль – в исполнительстве.

– Почему вы стали этим заниматься? – я разглядывал огромный шрам на его лице.

Отец Павел тяжело вздохнул и посмотрел в окно на восьмидольный купол храма, будто раздумывая, стоит ли делиться своим сокровенным с незнакомцем. Но все же решился.

– Те, кто воевал, не любят рассказывать, Матвей… Ладно. У меня после войны в Афганистане стало не очень хорошо с нервами. Я служил в восьмидесятые командиром танковой роты. В районе Кабула мы сопровождали колонну, и она попала под обстрел. Мы смогли подавить несколько огневых точек, но афганские моджахеды достали наш танк. Машина не выдержала удар и загорелась. Парни погибли сразу: Гришка – водитель и Колька – наводчик. Меня контузило, но мне удалось выскочить и спрятаться за валуном. В голове пульсировала только одна мысль: «Господи, помоги выбраться!». Едва сдерживая вопли, я пообещал Создателю, что, если останусь жив, займусь богоугодным делом. На фронте Бог близко, знаешь ли… – отец Павел нервно постукивал ручкой кисточки по столу, иногда подергивал ногой. – Полгода провалялся в госпитале с многочисленными ожогами, потом вернулся в родное село, здесь под Тобольском, и сразу решил уйти в монахи. Мне очень этого хотелось! Когда Господь зовет – это трудно объяснить словами. Постепенно я начал учиться иконописи в Тобольской Духовной семинарии. Работа над иконой для меня всегда была лучше, чем таблетки: когда пишу, пропадает мандраж. Здесь я в состоянии абсолютного счастья… – он улыбнулся. – Ну, а ты? Что с тобой стряслось?

Мне хотелось неопределенно пожать плечами на его вопрос, но тело снова не отозвалось.

– Точно не знаю, что случилось. Помню только, что был в компании друзей…

После прогулки по городку Бланес, посещения бутиков и местного рыбного ресторанчика глубокой ночью мы снова вышли в море. Весь день бродили по узким, переполненным людьми, залитым солнцем каменным улицам. Ближе к вечеру так устали, что, едва стемнело, все свалились спать в каюты, еще сохранившие духоту жаркого дня. Только я не стал ложиться, чтобы не проспать рассвет. Если бы уснул, точно открыл глаза только в полдень. Поэтому я наблюдал, как у невидимого берега вспыхивает и гаснет огонек далекого маяка. Через несколько часов ожидания огромное розовое солнце показалось над волнами, расцвечивая море в непривычные лиловые и красные оттенки. Я сбегал в каюту, долго копался в чемодане и, наконец, нашел то, что искал: холст и краски. Устроившись на палубе поудобнее, принялся рисовать. Когда я учился в школе и жил с родителями, отец не разрешал мне брать уроки живописи, не хотел их оплачивать, считая глупостью и напрасной тратой времени. Он считал, что целью моей жизни должен стать наш семейный бизнес, поэтому я был обязан налегать на точные науки. Потом поступил в Оксфорд и был предоставлен сам себе. Но к тому времени уже «перегорел», да и нагрузка была большая. И только сейчас я снова решил попробовать: пока был вдали от отца и от его дел. Наблюдая за тем, как резвятся у носа яхты летучие рыбы, как они проносятся над водой, будто перламутровые стрелы, я начал творить, придерживаясь принципа «я художник, я так вижу».