Анна Рябинина – Журавли летят на запад (страница 13)

Когда они выходят из переулка, дождь становится все сильнее. Моргана впихивает ему в руки хлеб, а сама поднимает над их головами свою шаль.

– Что бы ты без меня делал, – хмыкает она.

– Много и долго страдал, а потом получил бы нагоняй от Чжоу Ханя.

– Именно, – соглашается Моргана.

До дома они в итоге не доходят, потому что дождь становится совсем невыносимым и приходится спрятаться под крышей какого-то из домов. Из-за влаги кудри Морганы развеваются окончательно, и она становится похожей на мокрую собачку, Сунь Ань видел таких в дорогих ресторанах – маленькие, кудрявые, еще с какими-то бантиками на шерсти.

Пока Моргана выжимает свои волосы, он держит ее вещи и переступает с ноги на ногу, потому что холодное ощущение сырости уже доползает до щиколоток.

– Вообще, в Англии с этим еще хуже, – рассказывает Моргана. – Тут бывает тепло и солнечно, а там ты живешь в вечном тумане. Красиво, но невероятно неудобно. Меня так пару раз чуть не сбивали на дороге, ничего не видно было.

– А меня тут несколько раз чуть не сбивали, когда я еще не привык жить в городе, – делится Сунь Ань, отчего та фыркает.

– Но это, видимо, любовь к Парижу не отбило.

– Не отбило, – покорно соглашается он.

– Ну, вообще, это же не плохо, если тебе так нравится жить тут, – решает Моргана. – Главное, чтобы тебя Чжоу Хань от таких решений из дома не выселил.

– Мне кажется, он догадывается.

– Ну вообще логично, он же умный, в отличие от некоторых.

Он пихает ее локтем в бок, из-за чего Моргане приходится увернуться, и в этот момент ей с крыши выливается вода прямо на макушку.

– Да как ты!.. – громко кричит она, а потом они начинают смеяться, и Сунь Ань ее целует.

Глава 3

Кому достаются ритуальные деньги

Ван Сун терпеть не могла мужчин в Китае. И в целом, любых, и тех, кто из года в год портил ей жизнь. Она не любила императоров, их чиновников, тех, кто против императора восставал. Императрица ей тоже нравилась не сильно, но на нее раздражения уже не хватало.

Она понимала, что у восстаний были причины, но они ее не сильно волновали – она много раз видела листовки, в которых обещали принять новые законы и заботу об обществе, гораздо чаще слышала болтовню пьяных мужчин у игорных домов, но она знала, что общество – это мужчины. Женщины обществом не были, они оставались красивыми куклами, которые в нарядных – впрочем, далеко не всегда – одеждах сидели дома, их можно было показать другим мужчинам, можно было рассказать им, как тяжело прошел день, но их ответ никогда не ожидался. Странно ждать, что кукла заговорит, верно?

Как если бы Небо правда могло решать, какие правители праведные, а какие нет – и разговаривало с людьми, даруя им свою волю.

В общем, чушь полнейшая.

И даже если в листовках было что-то про женщин, то обычно мелким шрифтом в конце. Или в середине, чтобы можно было выполнить остальные обещания, и в процентом соотношении было лучше, чем никак. А женщины? А что женщины – потерпят. Столько веков терпели, смогут и еще пару веков.

Впрочем, тайпины не нравились ей чуть меньше, чем остальные. А все дело в простом: они запретили проституцию и продажу в нее девочек. То есть, таких девочек, какой была сама Ван Сун, поэтому ей, конечно, несказанно повезло – ее подбросили на порог публичного дома, потому что все знали – рождение дочери к беде, не прокормишь, пока времена и так смутные, но она успела освободиться раньше, чем в ней что-то непоправимо сломалось.

Или, может быть, оно и сломалось, просто она не знала.

Когда восстание тайпинов пришло в Нанкин и ее освободили, она долго шаталась по улицам, пытаясь понять, а что теперь-то. Сначала жила у господина Эра, потом какое-то время – с госпожой Яо Юйлун, матерью Сунь Аня. Господин Эр рассказывал ей про западных царей, Яо Юйлун – про даосизм и Конфуция. А потом Ван Сун ушла – решив, что просто не может больше пользоваться ее добротой, хотя, конечно, уходить не хотелось: без господина Эра и детей Яо Юйлун будто расцвела, стала мягче, добрее, но все еще такой же чуткой и готовой бороться за свою семью – ведь именно благодаря ее презрению к восстанию и публичному отречению от мужа, восьмизнаменная армия[15] их не тронула, когда восстание подавили окончательно. Ван Сун все боялась, что Яо Юйлун казнят вслед за Сунь Чжаном, но ту не тронули – и Ван Сун, убедившись, что все точно будет хорошо, ушла.

Какое-то время она жила в городе и убиралась в каком-то постоялом дворе за возможность там ночевать. Там ее нашла женщина – точнее, девушка, сейчас сама Ван Сун ее старше, но тогда все высокие люди казались ей невероятно взрослыми.

– А ты чья? – спросила девушка, а Ван Сун, недоуменно похлопав глазами, сказала слова, за которые до сих пор сильно собой гордилась:

– Своя собственная.

Девушка рассмеялась – она была уставшей и замученной, но этот смех оживил ее лицо, и Ван Сун им залюбовалась.

– Хочешь быть своей собственной со мной? У меня нет дома, но я постелю тебе в своей комнате и дам одеяло.

– Хочу, – решила Ван Сун. В конце концов, даже если ты своя собственная, жить где-то надо.

Тот день был солнечным и сухим, она до сих пор прекрасно это помнила – солнце жгло макушку, очень хотелось пить, а еще почему-то – ругаться.

Сейчас она почему-то с трудом могла вспомнить имя этой девушки, и из-за этого ее брала досада – девушка столько лет о ней заботилась, а Ван Сун даже имя вспомнить не может. Оно кружилось на языке, царапая небо, но никак не подбиралось.

Эта девушка, впрочем, никогда не была хорошей воспитательницей, подругой, матерью – да кем угодно. Ван Сун воспринимала ее как сестру, временами – младшую. Та была рассеянной, часто что-то теряла, много болтала про восстания, мало – про то, что у них снова нет денег на еду, бегала по встречам с мужчинами, с которых возвращалась пьяная и пахнущая духами, которые им были явно не по карману.

Она лежала на лавке в их комнате и бормотала что-то про то, как сегодня было красиво в городе, куда ее водил очередной ухажер, пока Ван Сун сидела у входа на коленках и мыла ее ботинки, к которым приставала рыжая прибрежная грязь.

– Тебе так нравится с ними встречаться? – спрашивала Ван Сун, когда девушка, встрепанная после сна, сидела за столом и мешала в стакане воду с сахаром.

– Не знаю, – она растерянно пожимала плечами и простуженно шмыгала носом. – Они покупают мне вещи и еду, а потом целуют, иногда даже неплохо.

Интересно, думала Ван Сун, ей правда нравится? Или она просто пытается себя в этом убедить?

Когда Ван Сун выросла, она решила, что такое нравиться не может никому. Ее потом много раз звали на подобные свидания – она была красивой девочкой, а потом девушкой, ей обещали наряды, лучшие рестораны и самые дорогие букеты цветов, но никто из таких мужчин никогда не обещал безопасность. Черт с ней, с любовью – пусть бы хоть кто-то пообещал, что с ней все будет хорошо.

Один раз она все же согласилась, она была молодая и глупая – всего двадцать лет, мужчина, который позвал ее с собой – красивым и интеллигентным, тоже, кажется, молодым, впрочем, Ван Сун давно надоело рассматривать мужчин, ей было все равно, как они выглядели, раз никто из них не смог предложить ничего стоящего.

Тот поцеловал ее в первой же подворотне после пропахшей алкоголем лавки, когда во рту еще таял вкус сладкого с какими-то цитрусовыми нотками чая – единственного там нашедшегося, – схватил за плечи, повел руками по спине вниз, она замычала, но вырваться не смогла, и, кажется, ее сопротивление ему только понравилось.

Интересно, думала она, ту девушку тоже зажимали вот так? А она сопротивлялась? Кажется, тогда она еще помнила ее имя, а сейчас вот забыла, может быть, она решила не помнить его, когда сидела на полу у себя в комнате и плакала, прижимая к груди разорванную кофточку.

Почти в то же время она познакомилась с Хуа Бай. Та жила в соседнем доме и часто по вечерам гуляла на улице – сначала Ван Сун подумала, что она тоже ищет себе компанию, но потом выяснила, что искала она постоянно сбегающего кота.

– Невероятно непослушный, – поделилась Хуа Бай в день их знакомства. Ван Сун тогда подошла к ней, подумав, что может предложить помощь. У нее плохо складывалось с работой – молодую девушку без семьи и без мужа никто к себе брать не хотел, поэтому большую часть времени она ухаживала за садами – старенькими, с маленькими алтарями, натыканными где-то в гуще деревьев, заброшенными из-за восстаний и кризисов, но все равно ценившимися чиновниками[16], желающими сохранить последние напоминания о былом могуществе, – но проходить мимо не хотелось. Хуа Бай улыбнулась и сказала, что у нее все хорошо.

Она была писательницей и руководительницей курсов для девушек: и китаянок, и маньчжурок, за что кто-то ее осуждал. Но она считала, что разницы нет – потому что помощь нужна всем. Бегала легко и быстро по городу – интересно, из какой семьи она была, раз ей даже в детстве не бинтовали ноги? – впрочем, и за других девушек Хуа Бай боролась, пыталась искать врачей, писала листовки. Ван Сун она очень нравилась – яркая, громкая, красивая, с длинными, немного на европейский манер скроенными платьями.

– А разве тебе так удобно? Ходить в таких длинных? – спрашивала Ван Сун, вечно мучившаяся с попытками удобно подогнуть юбку.