Анна Рябинина – Журавли летят на запад (страница 12)

– Что ты имеешь ввиду?

– Ты дурак, – сообщает ему Ван Сун. – Который не понимает совершенно ничего. Он погиб из-за тебя…

– Китай проиграл войну тоже из-за меня?

– Нет, – она пожимает плечами. – Но ты мог бы принять участие в этом проигрыше.

Он закрывает глаза и откидывает голову назад, утыкаясь макушкой в стену.

Оказывается, даже китайский он уже немного начал забывать.

Интересно, это в поезде не топят или ему просто так холодно? С Морганой обычно было теплее – она грела его своей злостью, силой, уверенностью в себе. Ван Сун тоже злая и сильная, но от нее веет лишь холодом, с треском пробирающим до самых костей. Может быть, если бы она его любила, было бы не так холодно, но он не заслужил ее любви, как и вообще любви чьей-либо. Он выпал из этого чувства, как птенец из гнезда, и пока не знает, как вернуться.

– Наверное, мог бы.

Однажды он поделился этими чувствами с Морганой, та его послушала, а затем громко фыркнула.

– Интересный ты человек, конечно.

– Ты не согласна?

Моргана пожимает плечами.

– А тебе интересно, что по этом поводу чувствую я?

– Ну конечно.

Она тыкает его в нос.

– Ты хочешь, чтобы я сказала тебе, что ты прав, и ты перестал чувствовать вину перед Чжоу Ханем, это совсем другое.

Они стоят в очереди за хлебом – та не образовывалась уже месяц, но снова почему-то возникли проблемы с поставками, и Моргана предложила ходить вместе, чтобы было не так скучно. Сунь Ань решил, что ничего не теряет, и согласился.

На улице – прохладная, противная, сырая погода: небо висит низко, наседая серым брюхом на крыши домов, дым из труб тянется к нему и тает в облаках, растягиваясь грязными разводами вдоль города, под ногами хлюпают недосохшие лужи, и брызги от них оседают на штанинах. Моргана кутается в шаль, недовольно пилит взглядами людей в очереди и поправляет кривые завитки кудрей.

Она ловит его взгляд и поясняет:

– Пыталась завить, вышло снова ужасно.

– А по-моему, очень красиво.

Она хмыкает.

– Ничего не понимаешь в красоте, так и скажи.

Сунь Ань пожимает плечами. Ему было сложно это осознать – дома женщины одевались совершенно иначе, и понятия красоты там были другими, но разве… Разве женщины, живущие во Франции, не красивы тоже?

Чжоу Хань ворачал и по этому поводу, впрочем, у него была какая-то сложная замудреная позиция – он говорил, что и мужчины, и женщины, могут одеваться так, как хотят, но это не значит, что ему самому это будет нравиться. Сунь Ань на такие слова мог только вздыхать.

Моргана ведь была очень красивой, с неудачной завивкой и без нее.

– Молчу, – покорно соглашается он, и Моргана громко фыркает. Сзади их пихает какая-то бабка, недовольная шумом.

– Разорались!

Моргана начинает смеяться, что вызывает новый поток ругани.

– Так что там с моим чувством вины? – осторожно напоминает Сунь Ань.

– А это еще кто? – злобно откликаются из-за спины. – Этот уродец что тут делает?

Моргана хмурится, а потом берет его за руку и ведет в конец очереди.

– Постоим подольше, поговорим как раз.

– Да это… Все равно, наверное, – он пожимает плечами. – Я под десять лет все это слышу.

– И как реагируешь?

– Да никак.

– А Чжоу Хань?

– А он тут при чем? – Моргана выразительно на него смотрит. – Ругаться начинает. В воздух, правда, а не на тех, кто это говорит.

– Вот и я об этом! Ты почему-то слишком спокойно все это принимаешь, а Чжоу Хань пытается… Не знаю, если честно, что у него там в башке, но он явно просто так принимать не хочет.

– А ты?

Моргана закатывает глаза.

– А я женщина, мое мнение учитывается только в вопросе, хочу я родить десять детей или быть мертвой.

Несколько минут она молчит – в ее глазах сверкает что-то опасное, злое, гордое, и Сунь Ань думает странную, не совсем логичную мысль, что Моргана была рождена, чтобы жить именно в этом городе, так сильно они друг на друга похожи: оба гордые, наглые, смелые, шумные, яркие. Он был влюблен в Париж, это была странная, душащая, немного пугающая, но прекрасная любовь, и, наверное, он мог бы влюбиться в Моргану, но, хотелось надеяться, этого никогда не произойдет, потому что та за подобное скинет его в Сену.

– Я хочу обратно в Англию, – в итоге говорит она. – Но пока я туда не поеду.

– Почему?

– Потому что зачем-то же я приехала сюда, значит, я должна увидеть в этой дурацкой стране все что можно, чтобы потом использовать это дома.

– Использовать?

Моргана широко улыбается.

– Я хочу избирательные права для женщин.

– И ты думаешь…

– Я уверена, что у нас получится, нужно просто больше времени, – в ее голосе звучит что-то жестокое. – Понимаешь, это в Англии была одна революция и та еле-еле живая, а во Франции столько восстаний! Ты знаешь, как сильно были важны женские организации в годы революции? А про Декларацию прав женщины и гражданки слышал?

– Слышал, – кивает Сунь Ань. Про нее ему, как ни странно, рассказывал Чжоу Хань.

– «Если женщина имеет право подниматься на эшафот; она должна также иметь право всходить на трибуну»[14], – цитирует Моргана. – Красиво же, правда? Ужасно по-французски, но красиво.

Да, именно об этом Чжоу Хань говорил с ужасом – о том, насколько это безрассудно.

– И ты бы не боялась умереть?

Моргана пожимает плечами.

– Ну откуда же я знаю? Я боялась умереть, когда у меня случился выкидыш, остальное, думаю, переживу.

Она кутается в свою шаль, и из-за этого кудри собираются вокруг ее головы, как шляпка гриба.

– Ты так не похожа на мою маму, – зачем-то говорит Сунь Ань.

– А ты ее помнишь?

– Не очень хорошо, – признается он.

После этого они оба замолкают и молчат до самого конца очереди. В какой-то момент очередь заходит в лужу, и почти десять минут Сунь Ань чувствует, как в его ботинки затекает вода. Он бы отошел, но переулок сужается, будто архитекторы заметили, что какой-то дом не влезает до конца, и решили прямо в процессе его сдвинуть, поэтому приходится стоять и мучиться. Моргана держит обеими руками платье и ворчит. Начинает накрапывать дождик – холодный, мелкий, самый противный вид дождя.

– Может быть, ты права, – тихо говорит он в итоге. – И я просто не хочу ехать обратно.

– А ты знаешь, почему не хочешь? – интересуется Моргана.

– Пока что нет.