Анна Романова – Алые небеса (страница 21)

– О боже, – вскрикивает Хоук. – Говоря, что люблю острое, я видимо не понимала, что моё острое – это совсем не то же самое, что твоё.

Смотрю на янки не в силах скрыть кривой ухмылки. По просьбе протягиваю стакан с соджу (хотя это ей вряд ли поможет), а затем откидываюсь на спинку скамьи, начиная резко поедать ттокпокки – уж мне-то «горящее жерло вулкана» не грозит.

Некоторое время мы проводим в молчании. Мэри по-прежнему пытается «потушить» пожар во рту, на сей раз при помощи корн-дога. Я доедаю соус, стараясь ни о чём не думать.

Солнце медленно, но неминуемо, катится в сторону Ачасанcontentnotes0.html#note_20. На Сеул опускаются сумерки. В какой-то момент становится так спокойно, что я забываю не только о событиях приведших меня сюда, но и про девушку, сидящую рядом. Не потому, что она неважна́, просто безумно люблю позднее время суток. Оно позволяет выдохнуть, сбавить обороты, замедлиться. Под покровом ночи многие проблемы, терзающие днём, становятся несущественными, а иногда и вовсе исчезают. Говорят: «звёзды светят тем, кто на них смотрит», но днём, даже если глядеть во все глаза, их ни за что не увидеть. Поэтому ночь имеет особое значение – она привносит в жизнь ясность и осознание.

Еда в контейнере заканчивается, а вместе с ней и тишина – Мэри нарушает её, отчего я трагически жмурюсь, ведь в следующий миг на меня сваливается такое количество вопросов, что даже группе стенографистов на обработку запроса потребовалось бы не меньше получаса.

Когда Хоук, наконец, замолкает, выдерживаю многозначительную паузу, а затем по-деловому интересуюсь: «нет ли у неё в сумочке блокнота и ручки». Американка на мгновение задумывается и даже прорывается проверить, но вылетевший из груди басовитый смешок наталкивает её на мысль, что мой вопрос с подковыркой.

– Ну а что? – показательно закатывая глаза, поясняю зачем мне письменные принадлежности. – Ты сейчас столько всего наболтала… Впору записывать.

Мэри сердито щурится, давая понять, что шутка не удалась и отвечать всё равно придётся. Досадливо выдыхаю, сдавливая переносицу пальцами. Что там первое по списку? Почему я такой придурок? Или нет, не так… почему я вёл себя, как придурок утром, и ещё с десяток вопросов о работе.

Фух… Ладно, скажу, как есть.

– Просто хотел произвести впечатление, – объединив все ответы в один, иронично усмехаюсь. – Ты же янки. Насколько я помню, вы, американки, любите самоуверенных мудаков, вот и попробовал сыграть на вашем национальном достоянии.

И без того немаленькие глаза собутыльницы распахиваются ещё шире. В тронутых алкоголем зрачках проносится явное недовольство, но вместо вполне ожидаемой триады гневных реплик, Хоук, вдруг, язвительно улыбается.

– Так вот оно что? – краткая, но драматичная пауза. – Возможно, «янки» и понравился бы подобный подход, но только я к ним не отношусь, поэтому твои расчеты оказались неверны в самом начале кода.

И что это значит?

Смотрю на Мэри в упор. Жду окончания речи, полагая, что услышанное должно сразить меня наповал, судя по ехидному взгляду собеседницы. Девушка медлит – смакует момент. Меня начинает распирать от любопытства, но я стоически выдерживаю игру в гляделки, ни разу не моргнув.

– Так-то я русская, – наконец выдаёт американка.

О-о, это многое объясняет… Стоп! Чего? Русская? В смысле?

Явственно слышу в голове бесячий звук всплывающего окна «error». Пытаюсь осмыслить, но чёртов «та-дам» отстреливает каждый раз, когда я повторяю про себя – русская.

– Погоди… Как это? Почему ты русская? В смысле действительно русская? Ну, то есть родом из России? Балалайки, медведи, водка?..

Хоук с деловым видом кивает и словно взрывной волной меня откидывает на спинку скамейки. Проходит не меньше пяти минут, прежде чем начисто сбитая система заканчивает дефрагментацию диска (мозга) и я невероятным усилием воли складываю воедино факты по которым решил, что «заблудшая» – американка, начиная перечислять доводы вслух:

– Твоё имя очень американское, то есть совсем американское, и ты прилетела из штатов. Я видел бирку на чемодане. Говоришь на английском без явного акцента. В списке кандидатов стояла пометка о дипломе Калифорнийского технологического института. А теперь, значит, – русская?

– Да, понимаю, – невозмутимо отвечает девушка. – Мэри Хоук звучит сугубо по-американски. Мне было проще изменить имя, пока я училась в Америке, чем пытаться каждого встречного научить произносить Маша или Мария правильно. А фамилия моя Соколова. В переводе на английский и есть Хоук.

– Ма-ша… – по слогам протягиваю я, примеряясь. И совсем не сложно. – Тогда понятно, почему Маша из России, – язвительно улыбаюсь, – так бодро расправилась с соджу, которое я, вообще-то, покупал себе!

Мэри, которая Мария, которая Соколова, которая не американка, а русская, звучно цокает языком, в очередной раз намекая на то, что шуточки у меня так себе. Снова улыбаюсь, не знаю почему. Возможно, от того, что девушке удалось меня удивить, а подобное случается нечасто, я бы даже сказал – никогда. Привычка всё контролировать начисто избавила моё «завтра» от спонтанностей и неожиданностей. До вчерашнего дня… До того самого мгновения, когда я увидел на пешеходном переходе потерянную иностранку.

Хм… выходит Мэри, нет, Мария сделала невозможное – обратила мои константы в переменные.

– Ладно, поздно уже, думаю, пора домой, – внезапно вскакивает на ноги Хоук, чёрт, Соколова.

Из-за этой путаницы с именами, не успеваю ни возразить, ни вообще хоть как-то внятно среагировать, просто смотрю, как собеседница начинает собирать остатки нашего ужина, складывая мусор по пакетам.

Молча следую примеру – передаю девушке приборы и использованные салфетки, после чего обращаю внимание на её неуклюжие ковыляния к урне. Должно быть, сегодняшнее падение усугубило вчерашнюю травму – моя вина…

– Болит? – скорее констатирую, нежели спрашиваю.

Мэри, по своему обыкновению, отмахивается, заверяя, что всё в порядке. Ну, конечно, а то я не вижу – поджимает лапу, как свалившийся с крыши котёнок.

Недолго думая, присаживаюсь на корточки перед девушкой, похлопывая себя по плечу. Донести потерпевшую до отеля – меньшее, что я могу сделать.

Проходит пять секунд, десять – никакой реакции. Уснула что ли?

Оборачиваюсь, глядя в неморгающие карие «блюдца», излучающие замешательство.

– Ну, чего смотришь? Запрыгивай, – объясняю, на тот случай, если янки…(Ащщ!!!), русская не понимает, что от неё требуется, и для большей убедительности снова стучу ладонью по загривку.

– Серьёзно, что ли? – еле шевеля челюстью, уточняет Маша, на что я уверенно киваю. – Ладно, но потом не упрекай меня в том, что я на тебе езжу, – предупреждает она и крайне нерешительно забирается на спину.

Дожидаюсь, пока «ноша» устроится поудобнее, а главное – как следует схватится, что с мотоциклетным шлемом в руках не так уж и просто. Аккуратно поднимаюсь во весь рост, прижимая к торсу стройные ноги. Мельком гляжу через плечо. То, что девчонка лёгкая, мне уже известно, к тому же до отеля совсем недалеко, выдохнуться не должен.

– Готова? – интересуюсь из вежливости и, получив безмолвное согласие, выдвигаюсь в дорогу.

«Путешествие» начинается в полной тишине, что полностью меня устраивает. Хотя, некоторое время спустя, когда в голове начинают крутиться теории и планы, связанные с «Пак-Индастриал», ловлю себя на мысли, что болтовня супницы сейчас была бы как нельзя кстати. И о чудо! Словно по заказу Мария начинает говорить – тихонечко, почти шёпотом, щекоча своим дыханием шею за ухом.

Соколова рассказывает об отце и с каждым её словом, становится всё труднее переставлять ноги. Тяжесть, обрушивается на плечи неподъёмным грузом, придавливая к земле. Но виной тому не девчонка, обнимающая и льнущая к моей спине так, словно я её последняя надежда на утешение. А ненависть, живущая внутри долгие годы и вынудившая меня совершить поступок, из-за которого сегодняшняя ночь будет нестерпимо долгой, а сон – тревожным, полным вины и сожалений. И пусть фатальных последствий удалось избежать, эластичного бинта на худенькой лодыжке и содранных в кровь женских ладоней, более чем достаточно. Я поступил плохо. ТОЧКА!

Маша тяжело вздыхает:

– Правда, его рано не стало. Разбился на машине… – Нога зависает в воздухе.

А когда девушка подытоживает свой рассказ, сравнивая меня со своим родителем, коего (на минуточку) считает образцовым героем, я и вовсе столбенею, ощущая, как та самая ненависть вспыхивает с новой силой, только теперь её пламя направленно не наружу, а внутрь – сжигает меня самого заживо…

Все остальные слова иностранки проносятся мимо сознания. Я стою посреди улицы, сжимая пальцами женские бёдра, уперев взгляд в никуда. Чувствую спиной вес чужого тела, сбитое дыхание шеей, тепло… сердцем. От Мэри, Марии, пахнет чем-то цветочно-сладким – доверием и симпатией; а ещё горько-солёным – тоской по дому, отцу и чему-то ещё, о чём она поведать пока не решается.

– А у тебя хорошие отношения с отцом? – жмёт на кнопку перезагрузки Соколова.

Я несколько раз ритмично моргаю, встряхиваю головой, чтобы чёлка не лезла в глаза и возобновляю движение. На вопрос не отвечаю. Не потому, что не хочу, просто не знаю, стоит ли плюсовать к её грустной истории собственную трагедию.