Анна Родионова – Живые люди (страница 33)

Вера подняла голову и увидела большое здание, оно как будто выплыло из густого тумана – это был завод по производству поршней.

Переносимся в Белоруссию, в Минск. Полет был прекрасен. Люба привычно летела над ареной, в этот раз все складывалось особенно хорошо – партнер вовремя подхватил, зрители захлопали, где надо, и замолчали, когда надо.

А главное, там внизу на земле ее ждало письмо от Нади. В этом письме было написано, что они с Верой уже нашли друг друга и теперь наконец нашли Любу. Но она еще не успела его даже открыть.

И поэтому Люба летела, как будто ее поддерживали крепкие жилистые крылья ангела, – мама говорила всегда, что у каждого человека есть свой ангел-защитник.

Когда тебя несет судьба под такой надежной защитой, не надо ни о чем заботиться. И Люба забыла проверить лонжу, а ведь ей тренер сто раз говорил: сама, сама, только сама все проверяй!

Полет не получился – она просто рухнула буквально в одну секунду, и опилки арены забились прямо в рот. Но Люба уже жила в своей коме и ничего внешнего не ощущала.

В этой самой коме она провела немало времени. В коме к ней приходили сестры, в коме мама сидела на ее кровати и шептала ей на ухо самые любимые слова: «Ты – мое счастье!»

Фоном появлялись люди в белых халатах и исчезали.

Ее кормили через трубочку, она не ощущала вкуса, но понимала, что происходит. В этой уютной коме было тепло, немного раздражали какие-то трубки. Но это все не имело значения, потому что они все были вместе.

Хотелось обнять, пожаловаться, даже поплакать, но это все не удавалось. Однажды Люба так сильно, просто немыслимо захотела выйти из этой комы – и ей удалось.

Сначала все предметы расплывались, и было неясно, она еще там или уже здесь. Но потом все сконцентрировалось на мамином лице, и постепенно черты лица стали меняться, и вместо мамы Люба увидела своего тренера Геннадия Ивановича.

– Ма-ма, – сказала Люба по складам и закрыла глаза, надеясь увидеть маму. Но когда она открыла, на ее месте сидел Геннадий Иванович и смотрел на нее веселыми глазами.

Ни мамы, ни сестер, они остались там, в коме.

Геннадий Иванович приходил часто и приносил яблоки из своего сада, но Люба еще долго не могла есть.

Она вспомнила про письмо от Нади гораздо позже, когда Геннадий Иванович привез ее из больницы в детский дом. Девочки, ее подружки, уже окончили школу и куда-то исчезли. Люба их больше никогда не видела.

Ей выдали авоську, набитую ее вещами – два учебника, кружка, ложка, аттестат об окончании средней школы и конверт, тот самый, от Нади. Сестра писала, что получила от мамы письмо, она пишет, что ей очень хорошо и что скоро приедет к своим девочкам. Но обратного адреса не было.

И куда теперь идти?

Геннадий Иванович нашел ей общежитие и работу – в институтской столовой, а институт этот был спортивный, наскоро организованный для Олимпиады-80 – там готовили руководящие кадры, а совсем не гимнастов и бегунов. Загодя готовили, чтобы не опозориться перед иностранцами – политэкономия, иностранные языки, финансирование. Любин аттестат был со сплошными тройками – и за то спасибо. И все-таки ей удалось стать студенткой. И даже получить стипендию.

На Седьмое ноября Геннадий Иванович пригласил ее в театр имени Янки Купала. Белорусский язык Люба понимала, но не говорила, не с кем было.

Театр ее поразил: она никогда не была в театре, даже на детских спектаклях. Но больше всего ее поразил Геннадий Иванович. Он оказался не старым, каким он ей представлялся всегда, а бесшабашным парнем, почти сверстником. И смотрел он на нее совершенно восторженно, даже влюбленно. На Любу никто никогда так не смотрел. Разве что мама.

И вот спустя столько лет они опять в своей старой квартире, и Олег опять их снимает – повзрослевших, поживших.

Он так хвастался своим поляроидом. Он заряжал новые и новые пластинки.

Вера и Надя ахали над каждым снимком. А Люба глаз не сводила со своей фотографии.

Но Олег вдруг сказал:

– Не, это все фигня. Я сейчас.

И уверенно полез на антресоли, и достал оттуда треногу и огромный ящик, тот самый, которым он делал фотографии прежде. Потом еще пошаманил.

Девочки сидели завороженные.

– Ой, – сказал Олег, – покрывало пропало!

Митя снял с себя черную куртку и протянул:

– Подойдет?

– Да еще как!

Дальше началась милая суетня – девочки вспоминали старые снимки и пытались сесть ну точно так же. Даже альбом достали. И сравнивали. А Люба не отрывалась от поляроидного снимка.

Наконец девчонки уселись и бросили альбом Мите.

Митя стал смотреть и утонул в воспоминаниях. Он сам от себя не ожидал таких сантиментов. Аж в глазах стало горячо. Он столько лет прожил совсем в другой жизни.

– Стой, – сказал вдруг Олег, вылезая из-под куртки, – ты, Любк, какая-то другая! Ты на них не похожа.

– Другая, другая, – захихикали Вера и Надя, – она же всегда была другая.

Люба вдруг встала и позвала Митю:

– Пойдем покурим!

Вера с Надей заорали хором:

– Еще чего? Снимемся и все пойдем курить!

Но Митя и Люба уже спускались по лестнице, потом вышли во двор, потом пошли по улице.

– Что-то случилось? – спросил Митя, закуривая.

Люба крепко сжимала мутный снимок. И заговорила:

– Мама была на поселении в жуткой тьмутаракани. Я туда добралась первая. Когда я пришла в барак, я смотрела и смотрела на женщин, которые шныряли по коридору. Мамы не было. Я спросила: «Дементьева есть?»

Мне указали на комнату, в которой стояли три кровати. На одной лежала совершенно незнакомая мне тетка. Митя, это была мама, я ее не узнала. Митя, и она не узнала меня! Я попятилась, подумав, что попала не в ту комнату, а она спросила: «Вы к кому?» И я узнала голос. «Мама, – сказала я, – я Люба, я приехала раньше, а Надя и Вера будут завтра. Мы тебе писали». Митя, она молчала, она почему-то молчала долго, потом сказала «хорошо», как будто я чужая и пришла передать, что ее дочери приедут завтра.

Я стала доставать все, что привезла и выкладывать на стол. Она сказала: «Уберите это быстро! Ничего не надо. У меня всё есть». – «Но это просто подарки, – сказала я. «Тогда спрячьте. А то сейчас войдут». Я огляделась и всё спрятала обратно в сумку. «А еда есть?» – спросила она. – «Есть, конечно, завтра еще сестры привезут». – «Какие сестры?» – «Вера и Надя».

Послышались голоса. В комнату вошли две женщины, без возраста. Посмотрели на мою сумку, спросили: «Это кому?» Я поняла, что они голодные и решила достать сыр – я привезла целую головку голландского сыра. Литовский. Тогда в Минске продавался. Стала доставать, но мама каким-то чужим голосом сказала: «Подойдите ко мне!» Я оглянулась, решив, что это женщинам. Но женщины стояли неподвижно. И я поняла, что мама говорит мне. Я подошла и наклонилась. Она притянула к себе и в ухо холодными твердыми губами сказала: «Этим сукам ничего не давайте!» – «Хорошо», – согласилась я и взяла сумку, не зная, что делать. Но тетки вдруг ожили и потянули сумку к себе. И так сильно, что я уступила. Они достали сыр и конфеты и быстро ушли. А сумку бросили на пол. «Зачем вы так? – сказала мама, – они же суки», – и отвернулась к стене. Я расплакалась и не могла успокоиться. Я поняла, что надо уйти. А куда? Господи, зачем я приехала одна. С сестрами она бы сразу узнала.

И Люба заплакала, а Митя обнял ее, не зная, как утешить. Дал ей сигарету. Люба отказалась. Вытерла ладонью глаза и продолжила:

– Утром приехали сестры: одна за другой. Нашли меня – я у нянечки переночевала на чужом белье: запах был тяжелый, давно не мытое было все. Я плакала всю ночь. Утром появляются нагруженные, как верблюды: сумки, продукты, веник зачем-то. Это Надька, конечно. Как вошли, сразу убираться начала – барак подметать.

Ну пошли к маме. Уже середина дня, а все трое спят. И мама тоже. Надька опять хозяйничать. Верка ласково маму потрепала. А она ни в какую, мотает головой, просыпаться не хочет. Верка сильнее треплет – не хочет глаз открывать. Тогда Надька набрала в рот воды из-под крана в коридоре, подошла и как прыснет маме в лицо. Мы замерли. Она глаза открыла и говорит: «Девочки мои!» И целует их, а они ее. А я в стороне – вроде как я уже приехала и нацеловалась.

Мама ноги спускает с кровати, и мы видим страшное – мамину правую ногу. Она была похожа на бесформенный мешок и не подчинялась сигналу головы – она реально была как мешок. Это называется лимфостаз. Это у нее еще после родов началось. Сначала ноги были разные – мама любила говорить: «У меня ноги – одна другой лучше!»

Но потом мы же ее долго не видели – и вдруг такой ужас: она на этот мешок не могла наступать. Вера стала делать массаж, она умела находить лимфоузлы. Пока мы у мамы гостили, она все время делала массаж. А потом девочки нашли у кого-то резиновые бинты – ну не бинты, а скорее растяжки, и стали бинтовать. И мама стала на ногу наступать. Соседки были так потрясены, что одна даже подарила маме носки, а это был очень ценный подарок – пестренькие такие, из ниток, женщины надергивали всюду, где можно, нитки и делали крючок из школьной ручки – такие красивые носки вязали, меняли на еду.

Митя вспомнил, что его мама тоже всегда вязала – чаще коврики из нарезанных из старой одежды ленточек. Хорошие коврики получались – если такой в ванную положишь, ни за что не поскользнешься, так мама говорила.