ничего, хозяйка, не знаешь ты
ни про рыбку, ни про сметану,
ни про радость рыжей воды,
до краёв наполнившей ванну.
Ни про солнечный зайчик дня,
прыгающий по стенам.
Хоть и глупая, но люби меня
любовью обыкновенной».
Отвечаю ему: «Дурак,
вот дурак ты и всё тут, Марик,
ты из этих был, из дворняг,
а теперь на подушках – барин.
Ешь паштетик и творожок,
подставляешь бочок игриво,
но в один под диван прыжок
прячешься от объектива.
И никак тебя не поймать
целиком, то усы, то уши.
Я ж тебе за родную мать!»
«Я ж тебе за родную душу, —
отвечает мне русский кот, —
слышал, наглость – второе счастье.
Ну, а первое счастье вот —
с любимыми не прощаться».
Хранительница Донецка
Думаешь, она просто женщина по соседству.
Платье в цветочек, крестик, больные ноги.
А она – хранительница Донецка,
да, хранительница Донецка.
Города, куда не ведут дороги.
Она держит своею верой над городом небо.
Говорит: «Чем могу помогаю, молюсь, говею».
Она шепчет слова молитвы, в ней совсем не осталось гнева.
Настоящая королева.
Её быт суров, её мысли – дожить до завтра.
У неё есть кот – леопардовый грузный Марик.
И она ему утром первому предлагает завтрак,
а потом и себе чего-то там наливает.
Я ведь помню, какой она ещё четверть века
/молодой и глумливой, модницей, сердцеедкой/
распрекрасной была, макинтош как носила в клетку,
какой жгучею роковою была брюнеткой.
А теперь в то вчерашнее марево вход заказан,
там до сей поры стынет чай, а в менажнице сухофрукты.
Но она не пожаловалась мне ни разу.
Она просто молчит, когда сильно стреляют, в трубку.
А когда прекращают стрелять, её голос весел.
Говорит, что Господь ей отмерил ещё немного.
Думаешь, она просто женщина по соседству?
Нет, она – хранительница Донецка.
Города, куда не ведут дороги.
Жизнь так несётся, что, кажется, врежется в стену
Жизнь так несётся, что, кажется, врежется в стену.
Было ли детство под солнцем города роз?
Были ли руки отца, колдовские, над острым коленом?
Были ли слёзы? Были. Как в детстве без слёз?
Слёзы… Они что вода из донецкого крана.
Были, лились, а теперь их дают по часам.
Лягу укладывать дочку и вспомнится спинка дивана.
В стылом Донецке стоит этот белый диван.
Я за ним сына качала в потерянном мае.
Сонные степи с тех пор у нас топчет кирза.
– Мама, я слышал или послышалось: снова стреляют?
– Спи, мой хороший, это, должно быть, гроза.
Слёзы дают по ночам, чтобы дети не знали. 
