Анна Пронина – Мое идеальное убийство (страница 19)
Повесились? Фу… Говорят, висельники нередко обделываются во время предсмертных конвульсий. И потом, это синее лицо, вывалившийся язык… И где их вешать? На карнизе? На крюке от люстры? Бред. И потом, что я, зря лазил на девятиэтажку? Надо что-то на балконе придумывать…»
Кровь. Борису хотелось крови. Чтобы потом, когда все закончится, он мог долго вспоминать и смаковать детали произошедшего, чтобы вид двух остывающих тел вызывал в его в памяти эрекцию, дарил наслаждение. Иначе зачем убивать? Ради Беллы? Но способна ли она вообще оценить что-либо, сделанное ради нее? Чем больше Борис думал о ней и о том, как она поступила с Романом, тем больше он в этом сомневался.
Эту женщину не интересует ничего, кроме себя самой, своего комфорта, своей безопасности и собственных жертв, точнее — того, как она с ними разделается.
Борис вернулся на тесную кухню Леонида, покопался в ящиках, достал несколько ножей и примерил в руке. В перчатке он не чувствовал того, чего ждал от холодного оружия, — ни сталь клинка, ни фактура рукояти не радовали.
«Да ладно! Надо уже смириться с тем, что в этой квартире в принципе тебя ничего не может порадовать! — сказал сам себе Борис. — Пусть это не будет „убийством мечты“, но ведь будет убийством. И я буду знать, что совершил его. Оно принадлежит мне, оно
Леня собрался с духом, нашел на кухне какой-то нож. Небольшой обычный ножик с деревянной ручкой, даже не очень острый. Но что еще он мог? Осторожно открыл дверь на балкон. Сахаров сидел внизу, в слепой для обзора из комнаты зоне, вжавшись спиной в кирпичное ограждение. Борис улыбался. Одной рукой он обнимал Соню за талию, прижимал к себе, в другой руке был нож, не чета Лёниному — большой, блестящий, острый и, как ни странно, тоже с Лёниной кухни. Этот нож недвусмысленно и совершенно без слов говорил: одно лишнее движение — и Соне конец. Леня замер.
— Правильно, лучше без лишних слов и без лишних движений, — очень тихо и спокойно произнес Борис.
Леня обратил внимание, что на руках Сахарова были одноразовые перчатки.
— Чего тебе надо? Ты же стер файлы Златы с компа! — нервно вскрикнул Леонид.
— Мне? Мне надо, чтобы ты, Леня, сейчас выбросил свой смешной тупой ножичек на улицу. Да, вот так, молодец. А теперь я хочу, чтобы ты подошел вплотную к ограждению балкона справа от меня, залез на него и спрыгнул.
— В смысле?
— Если ты хочешь, чтобы эта милая девочка жила, ты сейчас у нас с ней на глазах совершишь самоубийство. Не волнуйся, предсмертную записку я потом перепишу.
— Но…
— Меньше вопросов — и есть шанс, что она останется жива. Итак, я жду.
Леня подошел к балконному ограждению, неловко сел на него и замешкался. Но что он мог сделать, в самом деле? Броситься на Сахарова? Тому достаточно доли секунды, чтобы перерезать Соне горло.
Сможет ли он его перерезать? После всего, что случилось в Энске, Леня в этом не сомневался. Кажется, они довели Мементо Мори до его первого настоящего творения, неподдельной, так сказать, смерти. Только на этот раз перформансист не собирался купаться в лаврах привычной славы, а решил обставить все чисто, чтобы полиция поверила в самоубийство… Но почему Леня должен умереть, а Соня — жить? Почему он?
В Лене проснулся привычный эгоизм. Разве стоит ее жизнь его жизни? Почему какая-то девчонка больше достойна жить, чем он?
Вид с балкона был удивительно хорош и свеж. Внизу у подъезда тихо, середина дня, все на работе… солнце светит неистово, птички чирикают, небо голубое, из соседнего двора, с детской площадки, раздается смех. Почему он должен умирать в такой день?
Леня перевел взгляд на Сахарова и Соню. Девушка смотрела на него безумными глазами. Потом не выдержала, запищала срывающимся голосом:
— Нет-нет, Ленечка, нет-нет, не надо! Я не смогу, Леня! Нет, не слушай его! Он не убьет меня! Он художник, а не убийца! Боренька, ты же не убийца вовсе…
Лицо Бориса застыло каменной маской. Он крепче прижал нож к шее девушки. Под лезвием показалась тонкая красная полоса.
— Режь ее, — сказал Леня, теряя голос.
Во взгляде Бориса показалось удивление. Леня повторил более твердо:
— Режь.
— Леня, Ленечка… — заплакала Соня.
— М-да, я всегда подозревал, что ты трус, — протянул Сахаров, — но не думал, что настолько. Не по-джентельменски так поступать с девушкой.
— Почему ее жизнь дороже моей? Не хочу… — Леня глянул вниз еще раз, затем развернулся и сел на парапет ногами внутрь балкона. Повторил, мотнув головой: — Не хочу! Не буду прыгать!
Соня смотрела на него широко распахнутыми глазами. Так широко, что Лене показалось, они вот-вот буквально выпадут из орбит. Слезы высохли. Ее лицо постепенно краснело. Было видно, что ее раздирают смешанные чувства.
— Да, Сонечка, высоко тебя твой парень оценил. Говорит, своя жизнь ему дороже твоей. Нравится? — Борис буквально всем телом чувствовал, как внутри Сони вскипает праведный гнев, как сжимается в пружину все ее существо.
Сонечка выросла в малюсеньком городке дальнего Подмосковья. Отец — военный. Грубый, равнодушный, лет до шестнадцати он совсем не замечал существования девочки. Потом стал недобро смотреть, постоянно злиться, видел в каждом ее поступке если не преступление, то «пренебрежение к родителю». Много пил.
Мать всю жизнь старалась угодить домашнему тирану и делала это, не считаясь с интересами и потребностями дочери. Часто вечерами выпивала вместе с отцом. Только она, приняв дозу, быстро вырубалась, а папуля начинал орать какие-то песни, ругаться матом с невидимыми собеседниками, звал дочь «поговорить», но Соня, услышав его крики, запиралась у себя.
К пьянству родителей девочка привыкла, но внезапный интерес отца пугал ее. Она не понимала, что ему нужно, как с ним разговаривать, можно ли ему угодить и надо ли.
В девичьем сердечке, маленьком, словно воробушек, поселились тоска и предчувствие беды. Будто мир вот-вот рухнет и раздавит ее. Иногда ночью она смотрела в потолок своей комнаты и думала о том, как было бы хорошо уснуть и не проснуться.
Однажды, когда Соня училась в последнем классе, к ним в школу приехал психолог из Москвы. Учителя после уроков устроили детям тестирование по его анкетам.
Соня прочитала вопросы и замерла: «Чувствуешь ли ты неуверенность, тревогу?», «Часто ли ты думаешь о смерти?». Она перечитала еще раз. Почему кто-то этим интересуется? «Хочется ли тебе уйти из дома?», «Доверяешь ли ты своим родителям?» — черным по белому было написано в анкете рядом с пустыми строчками для ответа.
Неужели кому-то не все равно, что с ней происходит? Неужели, если она расскажет этому белому листу о своих чувствах, что-то может измениться?
Соня задумалась. Какими словами описать страх, перекрывающий дыхание, когда она слышит пьяный крик отца с кухни. «София!» — как наяву зазвучал у нее в голове пугающий голос.
— Ботин! — раздалось в классе.
Это классная руководительница увидела, что пишет в своей анкете парень с соседней парты.
— Ботин! — повторила училка. — Ты что тут за сочинение строчишь? Ты что придумываешь? Хочешь нас всех под суд отдать? В детский дом хочешь?
Все уставились на Ботина.
Это был обычный мальчишка, пожалуй, даже чуть лучше, чем другие в классе: учился неплохо и всегда был чисто и опрятно одет. Он поднял на класснуху прыщавое, угловатое лицо и неуверенно протянул:
— Я не хочу в детдом. Но я не придумываю.
— Господи, Ботин! Давай мне свою писанину. Тоже мне, жертва! Я знаю твоего отца! Не позорься! Возьми чистый бланк и перепиши нормально. — Училка вручила Ботину новый лист с вопросами и пошла дальше по классу, подглядывая, что пишут другие ученики. Большинство ребят вернулись к анкете. Соня задержала взгляд на Ботине. Он сжал губы, глаза налились ненавистью. Было заметно, что он заставляет себя успокоиться, хотя дается ему это нелегко.
Парень выдохнул и склонился к бумаге. Под воротничком его отглаженной рубашки, на шее, Соня заметила синяк.
Она не стала писать о своих чувствах в той дурацкой анкете. Это никому не интересно, поняла она.
Школу Соня окончила с отличием. Хоть и не с золотой медалью, но с грамотой, с чествованиями на праздничной линейке. Однако похвалы от родителей не дождалась.
Мама вообще хвалила только отца — он мужчина, служит родине. А дочь должна быть отличницей, это ее обязанность — не позорить семью военного. За что же тут хвалить?
Тогда Соня решила уехать: поступить в столичный вуз и поселиться в Москве в общежитии. Она хотела сделать ставку на английский — он ей особенно хорошо давался в школе, и был шанс, что ее примут на факультет иностранных языков. Соня закрывала глаза и представляла, как сначала ее возьмут на учебу, потом пять лет веселого студенчества, дальше — она сдаст все экзамены в институте на отлично и уедет в Англию. И будет гулять по какому-нибудь Кембриджу, заходить в кафе выпить чашку чая или кофе с английским профессором…
Но каждый раз, когда она произносила это слово, «Кембридж», мать начинала неприлично смеяться:
— Ох, ждут там тебя, заждались! Лорды английские жениться не торопятся, считают дни до твоего приезда! Ха-ха-ха!
Было обидно.
Нет, не так. Обидно — это когда над тобой смеются. А когда в тебя
Так что в первый год после окончания школы затравленная родителями девочка так и не решилась подать документы на поступление ни в один из столичных вузов. Подала в местный колледж, на психолога.