Анна Приходько – Кромка льда (страница 20)
Дед сначала отнекивался. А потом на меня уставился и спрашивает:
– Ну что, Тоня? Валенки говорящие забираем?
А я что… Я согласилась. Так у нас появился Стёпка. Говорливый ты был, жуть! Дед тебя потом часто в валенок сажал и посмеивался. А ты и рад был».
Кирилл улыбнулся. Он помнил, как Стёпка в валенке сидел. Мал был и сам тогда, но в памяти это сохранилось.
«Катерина, внученька моя дорогая! Не дано было тебе мамкиного молока отведать. Лежала ты 19 августа 1921 года в поле и кричала. Маленькая ты была, в кровушке материнской вся. А матушка твоя богу душу отдала.
Ездили мы с дедом по соседним сёлам с тобой и телом твоей матушки, родственников искали. Никто вас не признал. Пришлось тебя с собой забрать, а матушку похоронить.
В Егоровке её предали земле. Имя ей по святцам дали. Христина. Могилка её на пригорке. Самая заметная. Дед такой крест сколотил, что его за версту видать.
Стёпкино имя старушка назвала тогда. А Кирилла и Катерину мы сами назвали. Дед называл. По именам своих родителей.
Вот такие дела. Когда деда забрали, я хотела руки на себя наложить. Что-то стало мне трудно. Выгнала вас. Прощения за это просить не буду. Неизвестно, что сталось бы с вами. Забрали бы в ссылку или ещё куда. Здесь вы хотя бы вместе.
Низко кланяюсь перед Савелием. Это ж кто породил этого ангела?
Счастья всем вам, дети мои! Силы заканчиваются, да и писать уже нечего. Храни вас Бог, аминь…»
Кирилл дочитал, прижал письмо к сердцу.
Остался ночевать в доме. Затопил печь.
Ночью ему показалось, будто его кто-то позвал.
Он вскочил, стал озираться по сторонам.
А в доме темнота! Дрова в печи потрескивают.
Подошёл к окну, на улице было ветрено. Он вглядывался в темноту и вдруг ему почудилось, что под старой липой танцует девушка в белом платье. Да такая красивая, что не описать словами. Кирилл накинул тулуп и выбежал на улицу. Быстро обошёл дом, потёр глаза.
А она танцует. Рукой к себе манит. На голове у неё ободок со сверкающими камнями, на запястьях браслеты позвякивают.
– Во дела! – прошептал Кирилл. – Ты кто?
Девушка улыбнулась и исчезла.
Кириллу стало не по себе. Он схватился за голову и побрёл домой. На пороге упал.
Когда очнулся, было уже утро.
Замёрз так, что не чувствовал ни рук, ни ног.
Кое-как заполз в дом. Руки приложил к печной дверце. А она еле тёплая. Отогрелся. Затопил опять.
– Так и замёрзнуть немудрено, – сказал он вслух.
Стал собираться. Положил в мешок рушники, которые вышивала баба Тоня, именные ложки. Их дед заказывал на ярмарке для каждого ребёнка. Открыл крышку комода.
На ровно сложенной стопке новых простыней лежал газетный свёрток. В нём было три фотографии. На одной дед и баба Тоня, на другой они же и маленький Кирилл. На третьей – девушка в белом платье из ночного видения Кирилла с надписью на обратной стороне: «Мамушке Степаниде и отцу Михаилу от Тонечки в институтские дни. Июль 1888».
Кирилл перекрестился, поцеловал фото и решил, что это баба Тоня приходила прощаться.
В родном доме прожил ещё три дня.
Потом заколотил дверь, попрощался с соседом и вернулся в город.
Письмо читал вслух перед всеми Савелий. Катька рыдала так, что еле её успокоили.
В тот день решили опять собирать общак.
Тамара была уже здорова. Но как страшно ей было думать о возвращении домой!
Савелию она рассказала, как попала в город.
Он говорил, что готов домой её отвезти, но беглянка не захотела.
Она не понимала, почему ей так нравится в этом подземелье.
– Ну я ещё немного побуду с вами. Ещё немного, и домой.
– Мамка там нервничает. А ты… – укоризненно говорил Савелий.
Но Тамара упрямилась.
Инга так и не вернулась.
Несколько раз в гости приходили Санька со Светой. Приносили конфеты и мандарины.
Тамара никогда не видела мандаринов. Долго держала в руках, обнюхивала.
Она очень сдружилась с Гулей. Та стала брать её с собой на работу. Тамара помогала одевать детей на прогулку, мыла за ними горшки. Первые заработанные деньги отдала Савелию.
Домой возвращались в кромешной темноте. Анастасию укачало в машине. Пётр нервничал, плохо видел дорогу.
Кое-как добрались домой.
Пётр высадил Настю, а сам поехал отдавать машину председателю.
Марфа Игнатьевна сидела на крыльце, заприметив дочь, запричитала:
– Ну что, нашли беглянку?
– Ой, мама, не трогайте меня!
Настя прошла мимо матери.
– Так нашли беглянку-то? – повторила Марфа Игнатьевна.
– А что, не видно? – съязвила Анастасия. – За мной бежит. Неужто вы ослепли, матушка?
– Дура ты, Настька! Разве ж можно с матерью так? Я тут места себе не нахожу. Сеньку твоего кормлю, а ты вот так. Уйду я от вас, коли мать ценить перестали!
– Да идите, идите! Я догонять не стану.
Настя еле-еле дошла до кровати, прилегла и заплакала.
Утром Пётр Александрович уже ждал её.
Марфа Игнатьевна подливала агроному чай, хлопотала около него.
– Ох, какой вы заботливый! Какой мужчина пропадает в холостяках! А Настька у меня не на тех мужиков глядела. Выбрала себе… Бросил он её, малахольную. А вот Пётр Александрович не бросил бы! Верно ведь?
– Верно-верно, – кивал Пётр посмеиваясь.
Анастасия чувствовала себя неважно. Но на работу собралась.
Через два дня из города передали письмо. В нём было приглашение на опознание.
Настя прочитала и по стеночке сползла на пол.
Пётр уговаривал Настю не ехать в город.
– Кого там опознавать? – ворчал он. – Пусть пришлют фотокарточки. Машину председатель больше не даст. Что мы – цари? Разъезжаем по своим надобностям в город. Скажет он нам, чтобы на автобус шли.
– Кому нам? – Настя была недовольна, что Пётр отговаривает её.