Анна Попова – Стихофразы (страница 6)

пожалуйста, разор-вите круг…

Сердце не камень[11]

Ну, не камень – а что тогда? пошло-розовая картинка? симметричная валентинка? типографская ерунда?

Если б так. Если б в этом суть… Но тяжёлые глыбы, плиты – всё на нём. И оно болит, и – никого собой не спасу… У меня сумасшедший пульс – с каждым годом значенья больше… Как опасно частит приборчик, как спешит он, а ну и пусть. Алый, голый птенец, комок щиплет болью из-под лопатки. Не на месте. Уходит в пятки. Он иначе не жил, не мог,

он – стихи, он внутри и нем,

он вместилище стольких судеб,

заплетённый в гнездо, в сосуды, в путы счастья, в кровавый гнев,

он в подрёберной тесноте ждёт объятья, строки… таблетки. Замирает и бьётся в клетке. В той, грудной. Между тел и тем.

Если б камень! так это плюс, я бы просто жила без риска… Но, к нему принимая близко, но, к нему прижимая близко, – беззащитнее становлюсь.

Я не камень, я луч и мгла, кровь и воздух, дыханье, поры… Сердце – сильное без опоры. Сердце – слабое без тепла, без доверчивого на «ты», взгляда робкого в разговоре, сердце, сердце – оно живое, и большое – до тесноты. И набито, как старый склад, слишком памятными вещами, для чего же оно прощает, и стучит на особый лад…

сердце, пойманное не в сеть – а в любовь, не болит в навете,

сердце, отданное навеки, сердце, розданное на всех…

Мой дом – моя крепость[12]

Обнял ветер – словно губы о губы вытер, и сбежал любиться с другой недотрогой… Он-то вольный. А здесь-то крепость. Попробуй выйди, выползи попробуй, взлети попробуй. Седогривый папа – буйство, сраженья, кони… Мама как валькирия – силища камнепада… Папа любит мечи и шлемы, щиты и копья. Мама – любит папу.

Свет небесный просачивается в окна – по доспехам прокатывается звонко, лепит на гербы забавные отпечатки, шепчет мне о странниках, море и чайках, и что стрелы – не самое страшное,

и что мне – конечно же! – можно спрашивать о другой, волшебной стреле, пронзающей сердце… Мама с папой сердятся.

Говорят – молчи и рот открыть не моги! Там враги, там много врагов, там весь мир враги! живо прочь со стены, попадёшь под стрелы, ну какие сказки – няня-дура не досмотрела…

Коридоры, арки, повсюду темень, сыро, как в подвале, и тень, и тени, ветераны-рыцари кланяются неотлучно.

А наискосок в окно забредает лучик. И шепчет: ты такая милая, самая лучшая, никакие там не болота и не решётки, хорошо там… Ни стрела, ни сглаз тебя не настигнет, ни ножу не поддашься, ни грабежу… Мама, папа, простите. Я не очень верю. И всё-таки ухожу.

За каменной стеной[13]

Я клянусь, по-другому не было, хоть убей. Анфилады арок, башен лихой парад – и стена. Я живу с тобой, за тобой, в тебе, я всего лишь хижина, ты мой усталый град. Здесь храбры юнцы и сдержанны их отцы – отголосок войн совсем ещё не зачах. И светло воздеты вверх – на врагов – зубцы. И седое время спит на твоих плечах. Как подогнаны камни, проложен за слоем слой и за веком век, а сверху – последний день. Бледно-жёлтый от солнца. Наш, настоящий. Свой. Горьковато-пряный от летних тугих дождей. Я лишь точка на карте. Ты прорисован весь, ты кольцо, ты пояс, вьюн, ты сквозь тлен и пыль… Я леплюсь внизу, мне страшен крутой отвес. Я стелюсь, как мох, лаская твои стопы. За тобой, по слухам, грозно змеятся рвы, и настелены степи – в долгий и ровный ряд, и дорога, от солнца белая, и ковыль, и холмы, холмы – как будто морская рябь… Я живу за стеной – за спиной – здесь ветра слабей, здесь и грозы льнут не ко мне – к твоему плечу. Я умру за тебя. С тобой, за тобой, в тебе. Я не вижу, а что там дальше… и не хочу.

Лёгкая рука. Бабушкина…[14]

Было в доме чисто, немножко тесно. Вечер был морозен и ясноглаз… А в руках упруго ходило тесто: лёгкое, не липкое, в самый раз… Маме вспоминалось: кувшин прохладный, в нём под пенкой свежее молоко…