Анна Платунова – Девочка, которой не было. Мистические истории (страница 29)
– При том, что вы, щелкоперы, решили, что писать можно обо всем даже после запрета! Разваливаете порядок показной свободой прессы, а как вас разденут в подворотне догола, к кому побежите? К демократам своим?!..
– Они вовсе не мои… – защищался Григоровский жалобным басом.
– Слушайте внимательно, – оборвал его Рюмин. – Если хоть что-то всплывет из нашего разговора, хоть слово, я сообщу куда надо, что вы – неблагонадежный тип, и вам придется искать другое занятие или нищенствовать без работы. А в иные круги я сообщу, что вы – наш информатор, и тогда ваша жизнь в буквальном смысле будет зависеть от милосердия господ-революционеров. Кстати, вы в него верите – в революционное милосердие?
В этот момент я невольно нахмурился: Петр Алексеевич был во многом прав, но мне не нравились методы, которыми он пользовался.
– И в заключение нашего интимного разговора официально сообщаю в присутствии должностного лица, – Рюмин кивнул в мою сторону, – что вы обязаны передавать нам любые сведения по этому делу, которые вы случайно можете получить из посторонних источников. Это ясно? – рявкнул он.
Запуганный Григоровский судорожно кивнул и подписал заготовленную бумагу. Коллежский советник внимательно рассмотрел подпись и пронзил деморализованного репортера взглядом.
– Вон отсюда!
Газетчик еле вырвался из недр коварного кресла и поспешно скрылся за дверью.
После ухода господина Пересмешника я обратился к Рюмину:
– Конечно, я не служу в вашем ведомстве, однако, как вы понимаете, имею большой интерес в этом деле. Прошу вас по дружбе уведомить меня, как будут развиваться события. Могу ли я надеяться?
Петр Алексеевич оказался предусмотрительным человеком; он сказал:
– Вы правы, Михаил Иванович. Все-таки многие выводы, – пусть и очень странные, – принадлежат вам. Хотя от этого дела за версту несет мистикой, террорист у нас самый настоящий, в этом я не сомневаюсь. И прежде всего потому, что мы раньше не смогли вычислить боевую группу из четырех человек, и посейчас не знаем ни имени, ни описания бандита. А кроме того, не могу даже представить, что будет, когда наша Танечка решит, что пришло время окончательного возмездия. Небольшой совет: будете ложиться спать, постарайтесь сделать так, чтобы в случае чего вы могли быстро одеться.
Ночной кошмар
Что ж: следуя совету Рюмина, я решил лечь пораньше и пожертвовать свежестью охотничьих штанов, благо в запасе у меня были и другие. По крайней мере, после первого же стука в дверь я готов был вскочить и впустить гостя в считанные минуты. К сожалению, я не привык ложиться спать в десять вечера и бесцельно провалялся до одиннадцати, размышляя, что может случиться завтра у женской гимназии.
…Несмотря на ночную темноту, я довольно быстро добрался до Воскресенской улицы. Большая круглая луна висела над притихшим городом, помогая редким газовым фонарям. Гостиница «Централь», любезно приютившая меня, стояла на параллельной улице – Гостинской. Филеров нигде не было видно: наверное, они решили, что несчастные случаи по ночам – событие в Красноярске дикое и небывалое. Отчего-то меня не смутило, что в гимназии должно быть пусто, и, толкнув калитку, я направился ко входу в здание по дорожке с похрустывающим под ногами песком. Еще у самых ворот мое внимание привлек свет в нескольких окнах левого крыла; я осторожно открыл незапертую дверь главного входа и, стараясь неслышно ступать, двинулся на видимый в конце коридора свет. Меня удивило, что с той стороны доносятся какие-то музыкальные звуки: чего-чего, а их я совершенно не ожидал услышать.
Подкравшись к двери, я понял, что она ведет в актовый зал: прямо передо мной стояли ряды стульев, а в глубине, освещенный только лунным светом, виднелся рояль, за которым кто-то сидел. Пораженный увиденным, я совсем забыл о предосторожностях и застыл в широком проходе между стульями. За роялем сидела редкой красоты дама – брюнетка в черном платье, подчеркивающем ладную фигуру, однако мое внимание более всего привлекли ее глубокие светло-серые глаза. Сидящая рядом с ней девочка переворачивала листки нот на пюпитре, а напротив, опершись на рояль руками, стоял бородатый господин. Девочка опустила руки, и дама заиграла, а господин, не отрываясь, смотрел на нее. Я по первым же трагическим аккордам узнал ноктюрн Шопена до-диез минор. Лунный свет придавал всей картине загадочное очарование, и вопрос «Кто это?» даже не приходил мне в голову: я был уверен, что вижу перед собой Лещиновых. Волшебно прекрасная мелодия парила над счастливой семьей, и у меня мелькнула догадка, что во время ночных «встреч» Танечки с близкими за окном наверняка светила полная луна, – именно поэтому Авруцкий и Варвара видели в палате свечение.
Я услышал тихие шаги и повернул голову: вдоль окон медленно шла другая девочка, и, хотя ее лица не было видно, я знал, что это Танечка. Она что-то взяла с подоконника – это оказалась желтая уточка, подаренная мною сегодня. Танечка держала ее на вытянутой руке, видимо, воображая, что та плывет по воздуху, повинуясь музыкальным чарам.
Вдруг какой-то предмет с тяжелым стуком упал на пол и зашуршал. Я оглянулся и увидел бомбу, вращающуюся от распиравшей ее убийственной начинки, шарообразную бомбу с человеческим лицом. Это было страшнее всего: лицо кривлялось и гримасничало в зависимости от скорости вращения снаряда, и я догадался, что это лицо принадлежит последнему из террористов. От ужаса у меня сперло дыхание, и я не мог крикнуть, чтобы предупредить всех об опасности; мои ноги еле отрывались от пола, а бомба все кружилась, кривлялась и приближалась к первому ряду сидений. Изо всех сил я рванулся и побежал, пытаясь догнать проклятую смерть и заслонить собою Танечку. Но бомба вдруг подпрыгнула, мерзко ухмыляясь, и глухо застучала по паркету: бам, бам, ба-дам.
– Он здесь, – крикнул я. – Бегите!.. – и протянул руки, чтобы помешать смертоносным прыжкам. Снаряд отскочил от пола, срикошетил в ближайший стул и полетел в самый центр рояля, откуда продолжали звучать безмятежные трели ноктюрна. Помещение разрезал душераздирающий крик Танечки, заметившей наконец бомбу:
– Не-ет! Не-е-ет!!..
Я увидел, как бомба ломает в щепки корпус рояля, как лопаются струны, оставляя рубцы на черной крышке, как огонь обрушивается на людей, как падает тяжелый потолок…
Очнулся я от боли в голове: оказалось, я так метался во сне, что ударился о спинку железной кровати. Пришлось намочить полотенце и приложить к большой шишке на затылке. Когда мне стало лучше, я чуть приоткрыл окно, выпил лимонаду из графина и с опаской, что ночной кошмар повторится, прилег. В моей бедной голове шевельнулась мысль, не вещий ли это сон, означающий смертельную опасность для Танечки, но, слегка поразмыслив, я решил, что скорее злодею следует бояться прихода нового дня. Спать оставалось совсем недолго.
Громкие бесцеремонные удары испугали меня: я не сразу сообразил, что кто-то молотит кулаком в дверь. Однако встал я довольно резво и через минуту уже лицезрел воинственные усы Петра Алексеевича.
– Прошу простить, Михаил Иванович, – изрек он командирским тоном, – но сию же секунду вам необходимо одеться и ехать со мной в сумасшедший дом.
Приглашение прозвучало весьма двусмысленно, однако у меня не было охоты спорить. Несмотря на все еще побаливающую голову, я быстро оделся и, гремя охотничьими сапогами, слетел с гостиничной лестницы на крыльцо, у которого стояла коляска с жандармом на месте кучера и с двумя лошадьми в упряжке. Ее сопровождала пара бравых конных жандармов с короткими плюмажами на шапках. Кавалькада во весь опор поскакала на Береговую улицу, и, вероятно, в ночи мы представляли собой удивительное зрелище, похожее на иллюстрацию к приключенческому роману.
Рюмин сообщил мне, что недавно в охранное отделение телефонировал Авруцкий: в страшном возбуждении он сообщил о нападении и о нескольких жертвах, а затем отключился. Ответные звонки ничего не дали – трубку никто не снимал. Всю дорогу мы почти не разговаривали. Думаю, что Петр Алексеевич размышлял, как преподнести начальству кровавый инцидент, а я гадал, кто же погиб в эту роковую ночь. Больше всего я боялся, что пострадала Танечка, и винил во всем себя: очевидно, что преступник, оповещенный дураком Григоровским, постарается причинить вред ребенку, чтобы предотвратить расплату за свои грехи. Надо было потребовать, чтобы Рюмин оставил в психиатрической клинике охрану, но мы уже опоздали…
Ветер, бивший нам в лицо во время скачки, был по-утреннему прохладным и нес в себе запахи близкой реки. На горизонте забрезжил неуверенный свет, и я взглянул на часы: до четырех утра оставалось несколько минут.
Наконец мы подлетели к воротам парка, один из верховых спешился. Створки оказались закрытыми, но не запертыми. Это меня насторожило, поскольку я знал, что дежурный санитар всегда держит их на замке. Жандарм, которого коллежский советник называл Исаковым, попытался нажать на кнопку электрического звонка, чтобы предупредить о нашем прибытии, но Рюмин ловко перехватил его руку: «Отставить!».
Откуда-то из-за деревьев послышалось ржание, и мы с Петром Алексеевичем решили разобраться, в чем дело. Неподалеку от ворот, на лужайке, паслась одинокая лошадь, запряженная в пролетку. Судя по номеру на кузове, экипаж принадлежал какой-то артели извозчиков, и, следовательно, его украли, ибо кучера поблизости не было.