Анна Пестерева – Сообщники (страница 13)
офигеть
вот это попадание
но глагол хоронить конечно триггерный
он ответит:
согласен
Примерно тогда же мне прилетит пара сообщений в директ от моих знакомых из Москвы. Они будут писать, что считают необходимым высказаться, что я звено в цепочке фильтрационных лагерей и это недопустимо – поддерживать систему, пусть и из лучших побуждений. Мне станет жарко, потом холодно, и еще полдня я буду ходить и цокать при мысли об этом.
В конце концов Маша спросит: «Наташ, всё нормально?», я снова цокну и перескажу ей:
– Нет, ты прикинь?!
– Слушай, забей! Ты знаешь, сколько срача разводят в комментариях под каждым нашим текстом в фейсбуке[2]?
– Да, но ты работаешь в СМИ, к этому можно быть готовым.
Мне становится душно. Я чувствую, что место меня выдавливает.
– Скинули мне статью про концентрационные лагеря. Мол, чтобы я ознакомилась! Типа я не в курсе, а они мне глаза открывают!
– Ну успокойся, – Маша подходит ко мне и рукой слегка надавливает на плечо: – Они в Москве не вылезают за пределы этой повестки, не хотят посмотреть на вещи шире. Варятся в вине и собственной желчи. И боли, конечно. Всем плохо. Поэтому я в какой-то степени и не могу там долго находиться, мне надо оттуда уезжать, что-то искать, какую-то пользу, какую-то ценность. Надо быть в движении. И тебе, – Маша пристально смотрит на меня. – Наташ, то, что мы здесь, важно в первую очередь нам самим.
И вот я сижу на ступеньках у штаба и жую жвачку «Лав из», с самого начала она безвкусная. Я наблюдаю за трассой, за пылью, которая поднимается от проезжающей фуры, наблюдаю за полем. Я думаю: как возможно в этой земле кого-то похоронить? В «Благоволительницах» Джонатан Литтелл проговаривает несколько раз, что не надо быть самодовольными и считать, что вы ни при каких обстоятельствах не окажетесь с ружьем у рва; я наблюдаю за людьми тут – они звенья цепи, они делают свою работу. Таможенники досматривают машины, фээсбэшники проверяют по базе, пограничники открывают или не открывают шлагбаум. Ничего такого, в остальное время шутят на тему «Жениха найдем тебе», жалуются на длинные смены. Стоит им выйти из комнаты, где мы налили по-тихому кофе, их голос меняется: вещи на ленту, куда следуете. Напряжение в голосе, чтобы люди понервничали. И брошенные фразы друг другу: «Да они из Крыма тебе спасибо не скажут», «Совсем оборзели». Люди благодарят, оправдываются за грязные или большие сумки, это все, что осталось, говорят. Но их это как будто не касается. Лица остаются без эмоций. У меня есть задача, вы меня не коснетесь, написано на лицах. Людей.
Как возможно в этой земле кого-то или что-то похоронить? Земля вбирает, она скрывает. Вещи на ленту. Я поднимаю сумки, вываливается туалетная бумага, зубная паста. Зачем вы это тащите? Я помогала переносить домашние яйца. Сумку с тяжелым пледом, а еще клетку для попугая без попугая. Что вы везете? Это вещи из дома. Просто что-то из их дома. Первое, что удалось захватить.
Возможно ли похоронить в земле прошлое?
От лагеря эмчеэсников отделяется фигура, мне удается разглядеть косынку. Я с облегчением выдыхаю.
– Маш, я устала. Пойдем сделаем дрип-пакет.
Дайте танк (!) «Я»
Иван Дорн «Чики»
Хаски «Панелька»
Александра Бруй
Как можно бояться собак
Возле футбольного поля я сняла палец с кнопки карманного фонарика. Мутный, еле живой свет потух. Сквозь треск невидимых сверчков сильнее слышались смех и неразборчивые оборванные фразы. Все уже были там.
На голом поле, без высокой травы, темнота казалась светлее. Они сидели, как обычно, под каштаном – все девчонки под единственным деревом в поле, на краю. Здесь кто-то давно поставил лавку.
Я почти подошла и обернулась: темнота за спиной слилась с этой и стала общей.
– О, пришла!
Катька, ее подруга – городская Кати´ – и Наташка сидели. Напротив, в вечной квадратной позе, стояла Ленка Немая: руки спрятаны по локоть вглубь кофты, ноги расставлены на ширину плеч.
Я поздоровалась со всеми и, заметив, что единственное свободное место на лавке занято пивом, встала рядом с Ленкой Немой.
– Не отпускали, что ли?
– Да там! – я высоко застегнула молнию на олимпийке.
Катька, щурясь, затянулась сигаретой, рыжий огонек у ее лица вспыхнул и потемнел. Она рассказывала что-то о московской сестре, которая обещала приехать, и тогда Катька сможет носить ее очень даже хорошие, почти новые шмотки. Пока она рассказывала, я наклонилась к Наташке и тихо сказала:
– Я брови выщипала.
– Покажи! – она выпустила струю белого дыма куда-то за плечо и пульнула в сторону докуренную сигарету.
Я задрала челку и слегка приподняла новые, онемевшие от недавнего выщипывания брови. Наташка прищурилась, вытянув шею, а потом захлопала себя по бокам:
– Не вижу ни хера! А дайте кто-нибудь сигарету.
Я отошла назад.
Катька вдавила палец в дырку жестяной банки, достала и облизнула его.
– А ребята – там, где братская могила!
Все, и я тоже, повернули головы, куда Катька показала подбородком. В черноте все казалось высокой травой. Доносившиеся голоса звучали как выдуманные.
– Херней опять маются! – Наташка затягивалась новой сигаретой и чертила кроссовкой фигуры в невидимой пыли. – Ну и че сидеть?
Щелкнула, проглатывая язык, последняя пивная банка, и я подумала, хватит ли фонарика на обратный путь. Все выйдут с поля и окажутся почти у дома, а я буду идти, слушая лай собак, одна.
– Короче, хотела себе конбинзон, – сказала Катька, – и мы с Кати поменялись на мои вот эти штаны, – она погладила себя по бедрам.
Я выпустила в кармане фонарик из руки. Наташка сказала:
– А мать? Если запалит? – и втоптала окурок кроссовкой в пыль.
– Так я в сарае переодеваюсь!
Наташка предложила сесть к ней на колени, если меня замаяло так стоять, и я села. Пустые пивные банки справа от нас пошатывались. Через какое-то время ноги стали ныть от напряжения, потому что я слегка держала себя в воздухе, иначе Наташке будет тяжело сидеть. Катька все рассказывала, ее подруга кивала, Немая стояла квадратно, а Наташка вдруг дернулась:
– Ты костлявая капец! Вставай! – и не слегка подтолкнула меня в спину. Все засмеялись, и я. Стоя, я просунула пальцы в рукава олимпийки, но вовремя заметила, что делаю как Ленка Немая, и оставила руки просто так.
Катька рассказывала теперь, как она все хорошо придумала, когда уходит из дома с тетрадками и говорит, что к отцу – геометрию решать. А сама в сарае переодевается в нормальное и уходит в город; и у нее в брошенном сарае уже целая квартира своя.
– И кто-нибудь всегда подвозит, когда иду по трассе.
Смех из черноты поля стал хорошо слышен. Я поглядывала туда. Запах горелой травы усилился: кто-то опять поджег, чтобы новая росла.
– Ну, а если мать узнает? – снова допытывала Наташка.
– Они не общаются с отцом сто лет! Он ее бил, козлина.
– А твой отец мать бьет? – Наташка смотрела то ли на меня, то ли на Ленку Немую, и я вперед ответила, что не видела, но думаю, что бьет. Городская Кати сказала: «Если хочешь, тоже наше пиво пей».
Я потрясла пустую банку и вернула на место, достала из кармана фонарик, зачем-то включила и выключила его.
– Че это? – спросила Катька. – Дай-ка глянуть. Прикольный! Дашь на время? А то я в город одна хожу!
Я кивнула Катьке.
– Это, что ли, ваши ребята там ржут? – спросила городская подруга Катьки, и Катька засмеялась. И Наташка засмеялась, и потом я. Катька стала светить в ту сторону моим фонариком.
Смех в далекой темноте вспыхнул по новой, я увидела круглый, мечущийся по земле огонек. Пахло паленым.
– Подожгли че-то, дебилы! – сказала Наташка. – Мяч?
Смех разгорался сильнее, ребята на том конце поля уже ржали вовсю. Где-то визжала кошка. Я пошутила, что у них брачный период и они, как коты, орут. Ленка Немая взяла пустую банку и стала плющить.
– Может, как будто бы на братскую – и глянем? – предложила, щурясь, Наташка, и Катька зло ответила:
– Сами придут! Еще потом дымом провоняешь!
И ребята правда пришли. Колян, двоюродный брат Игоря, оказался вообще всех выше. В темноте на фоне неба хорошо была видна его вытянутая голова.