Анна Пестерева – Сообщники (страница 12)
– Это герб Адыгеи, мне ее подруга подарила, – говорю. – Я много путешествовала по Кавказу. В Дагестане была вот и в Нальчике.
– Горы – это так красиво!
– И ребята вон из Каспийска у нас были. – Аня, моя напарница по смене, сидит на пластиковом стуле и ест бутерброд на фоне колючей проволоки. Аня призналась мне чуть раньше, что западает на военных, у нее и муж военный, и сын, сейчас он в саду еще – по ее рассказам вырастет и тоже будет служить.
– И не страшно было?
– Когда? – одно пятнышко от военного грузовика отделяется и плывет в нашу сторону. Я пытаюсь найти глазами Машу, но не могу.
– На Кавказе.
– А?
– Ну ты говоришь – ездишь по Кавказу, девчонка молодая вон, не страшно?
– Вообще – нет, – тогда было не страшно, но тогда, не сейчас. – У меня друзья там. Да и стереотипы это всё. Там очень интересные ребята живут. Образованные и увлеченные. Вот у меня оттуда друзья есть, они ездят по селам и собирают песни. Песни, которые помнят еще в селах. Адыгея, Карачаево-Черкесия, нет, Кабардино-Балкария, и… и их в Москву, Питер, вон в Европу приглаша…
– Плесни чайку, – у пятнышка жажда.
– Черный, зеленый?
– Черный.
– Сахар, лимон?
– Нет.
– А мы вот как раз за водой собрались, – Аня поднимает семь пустых баклажек по пять и три литра, их мы таскаем за раз от будки со шлангом. – Поможете, может?
Она вызывающе ухмыляется и глядит на пятнышко в лоб. Я выныриваю из палатки-парника со стаканом чая, но не вдыхаю.
– Мне не до этого, девушка. Воевать кто будет? – пятнышко начинает таять, в итоге растворяется в общем пятне себе подобных. Я держу за бортики пластиковый стаканчик.
– И что потом друзья делают с этими песнями? – медбрат все еще тут, скорая стоит у шлагбаума, по столу ветром разметало пару салфеток. Кто-то положил мокрую ложку в сахар, и он слипся коричневыми кусками.
– Делают? А, ну у них группа, они их поют везде.
– Как называется?
– Как называется? – я пытаюсь вспомнить, ввожу пароль на телефоне. Неверный. Ввожу еще раз. – Я сейчас найду. У них черкесские традиционные песни.
– Ты же говорила – Адыгея.
– Я? Я говорила… Щас. Вот, нашла, Jrpjej называется, – мне становится неловко. Это мои друзья, я очень хорошо знаю и название их группы, и то, что они исполняют черкесскую традиционную музыку, как я могла перепутать? Дурацкая ситуация. – Может, хотите послушать?
Я включаю сохраненную в эпл-мьюзик песню «абдзах нысишэ» из нового альбома taboo. Дайана, тихая в жизни, поет низким сильным голосом – он разлетается словно по горам, подхваченный звуками апапшина – черкесского струнного инструмента. Апапшин скребет, тянет, и в горле встает ком. За колючей проволокой ветер пригибает полынь. Она сбрасывает пыль, принесенную войной.
Пшеница зреет, поблескивает лен. А солнце закатное красит все в кровь. Тени становятся заметнее, тянутся, пытаясь ухватить – дорога стелется вдаль, уносит от них.
Костяшкой пальца я тру мышцу между бровями, она напряжена и пульсирует. Плач становится громче – Вика пытается выпутаться из ремней безопасности, связывающих ее и детское кресло, подаренное фондом.
– Вика, Вика, смотри, какая у меня есть штучка, – Маша оборачивается с переднего кресла и крутит бейджем с надписью «волонтер Мария».
Здесь двухлетняя Вика начинает бить сандалиями в спинку моего кресла. Это несильные толчки, но я представляю, как пыль трассы остается на обивке ровными полосками с ее подошвы.
– Милая, ну тише, тише, – голос Лии надломился еще в тот момент, когда малышка Вика, перейдя границу, вдруг бросилась обратно. Лия поймала ее и произнесла вслух: «Чувствуешь, что мы больше не дома, да?» После этого успокоиться уже не могла: плакала тихо, сразу же вытирая набегающие слезы.
– Ничего, мы всё помоем! – говорит Маша.
«Я помою», – про себя отвечаю я, а вслух говорю:
– Вытаскивайте ее уже из этого кресла.
В зеркало заднего вида видны испуганные, красные глаза Лии, она начинает отстегивать кресло, тянуть Вику на свой уже довольно большой живот. Маша тоже замолкает. Наконец-то.
Навигатор лежит в горизонтальном положении, отрезок маршрута видно всего на пятьдесят метров вперед. Беженцы, чаны с едой, воду с газом или без, помогите вещи донести, а вы уже получили паспорт, нужна скорая, сумки на ленту, штаб, это таможня, у нас закончились салфетки, нужны памперсы шестерка, уставшие лица на прокрутке, наш волонтерский лагерь, угловатые буквы на камазах, мне хочется закрыть глаза. Зеленая линия уводит вправо.
– Блин. – Я ехала не быстро, но, чтобы затормозить без рывка, проезжаю съезд, сдаю чуть-чуть назад, вписываюсь в поворот. – Простите.
Оставив машину у санатория «Водник», временного пункта размещения для беженцев, мы несем вещи к администрации.
– На чье имя номер?
– На имя подруги.
– А она где?
– Ее нет.
– А где она?
– Они не прошли фильтрацию.
– Как?
– Не пропустили ее старшого.
– Как не пропустили? – администраторка будто икает. – Сколько ему?
– Одиннадцать.
– О боже.
– Приехали только мы.
Я ставлю сумку, молния разошлась, из нее торчит полотенце с веселым рисунком. Когда я сажусь на водительское кресло, то кладу руки на руль, потом голову и наконец-то закрываю глаза.
– Девушка, а дальше что делать?
– Вам надо показать здесь паспорта, потом их заберут на проверку. Подождать можно вот тут, а потом надо будет просветить вещи вон во второй двери и дальше пешком дойти до того шлагбаума.
– А симки? Симки где?
– Симки уже там, за шлагбаумом, на российской стороне, там будет мальчик у входа в волонтерский центр. Он их раздает бесплатно, неделя интернета и сто рублей на счету для звонков.
Слова вылетают автоматически. Теперь я умею заполнять миграционные карточки, знаю стартовый пакет симок МТС, расположение ближайших ПВР[1], расписание автобусов до городов, лица недружелюбных пограничников и то, что активно интересующийся моей биографией человек в джинсах – фээсбэшник.
Там, где вторая дверь, более-менее прохладный зал. В нем наша комната. Двери открыты нараспашку, и можно насквозь пройти к стороне приезжающей и стороне уезжающей. В комнате приготовлены стаканчики с чаем, чаны с едой, пакеты для детей, печенье и соки. В углу спрятан кофе, который велено наливать только сотрудникам таможни и пограничникам. Чем добрее они, тем быстрее пропускают людей. Такой закон.
Выйти на улицу, пройти под палящим солнцем до первого зала и оказаться в сдавленной комнате ожидания. Здесь, в духоте после многочасовой очереди на нейтралке, сидят еще пару часов, пока не проверят документы. В глубине комнаты несколько дверей с черными магнитными замками, круглые лампочки на них горят красным. Они загораются зеленым, и выходит человек со стопкой паспортов. Он быстро называет имена. Люди подрываются, спотыкаются о сумки, забирают документы. Одну фамилию приходится повторить, мужчина хмурится. Шепотом люди разносят фамилию, быстрее-быстрее, сейчас паспорт снова унесут. Испуганная женщина бежит с улицы, тянет руку: мое, мое. Коваленко – это я.
Сережа стоял в курилке. Молодой мальчик, стильный бомбер, круглые очки в тонкой оправе. Свой, как будто знакомый. Но чая он не хотел, бутерброд тоже. Ну и что ж, ладно. Я села в нашей комнате и подумала, что вроде всех обошла, остальные пусть сами заглядывают. Со сквозняком залетела Маша. Голубая косынка, платье в цветочек, девочка-припевочка. Ее усталость превращалась в гиперактивность, как цунами, она пританцовывала и дурачилась: бутербродик съедите? А кашку? Вкусная, ну вот как же, никто не ест, что же она стоит без дела, вы бы скушали, точно же ведь хотите. Люди старались вежливо улыбнуться сквозь тяжесть лица.
– Сейчас я парню отнесу бутерброд.
– Который на улице?
– Ага! Не хотел, но я уломала.
– Ты кого хочешь, кажется, уломаешь.
После смены мы вместе пойдем с Сережей от таможни до волонтерского штаба. Он пару раз спросит, точно ли можно убирать паспорт, а то проверяют же везде. Точно, можно. Из-за деревьев вылезет крупная желтая луна. «Агрессивная какая», – заметит ее Сережа. Мне захочется извиниться, но я сдержусь, напомнив себе, что такая луна может быть не только в России.
Мы садимся на ступеньки у штаба, Маша крутит себе и Сереже самокрутки. Его собака осталась там, в Мариуполе, с родителями – они пока не знают, как уехать. Я не хочу тут оставаться, говорит Сережа. Я не хочу тут оставаться, повторяю я про себя. Мне становится тревожно, ведь я чувствую, что останусь тут: я не знаю, куда уезжать. Сережа рассказывает, что в Европе есть тетя, он попробует попасть к ней. А еще что ему пришлось хоронить родственницу на участке. Я смотрю на Машу, под ее косынку забирается ветер, она смотрит вдаль и затягивается. Она делает это так спокойно.
Я сижу на ступеньках у штаба и жую жвачку «Лав из», она безвкусная с самого начала. Две я подарила Сереже, одна осталась у меня. Через день он пришлет мне фотку вкладышей, которые ему попались: «Любовь это… надеяться, что лучшие времена – за углом» и «Любовь это… договориться похоронить прошлое».
Я напишу: