Анна Осокина – Развод. P.S. Я все еще тебя… (страница 4)
Нижняя губа начала дрожать, и я с силой закусила ее, чувствуя, как подкатывают рыдания. Паша оказался рядом со мной раньше, чем я сообразила, что происходит. Он крепко обнял меня, сжал в объятиях.
Несколько раз всхлипнула, успокаиваясь. Паша порывисто гладил меня по спине.
— Все будет хорошо, — шептал он мне на ухо. — Все будет хорошо…
Только я не верила ему. Уже нет. Я научусь жить без него. Нужно немного времени, но у меня получится. Прочистила горло и все же нашла в себе силы отстраниться. Не могла поднять голову и посмотреть на него: стыд за слабость лег на затылок тяжестью.
— Ему сделали операцию, был инсульт, — хрипло сказала, указывая взглядом в то крыло, куда увезли отчима медсестры.
— Что говорит врач?
Я покачала головой и пожала плечами.
— Рано делать выводы. Нужно ждать, пока он очнется.
— Будем надеяться на лучшее, — тихо отозвался почти бывший муж.
— Да. — Я все еще не смотрела на него. — А как ты узнал? — Нужно было заполнить неловкое молчание.
— Мне позвонил Сергей, секретарь Федора Станиславовича, а ему сообщила твоя мама.
— Понятно. — Я кивнула. — Они переводят его в платную палату.
— Конечно, там ему будет комфортнее, — откликнулся Паша.
Мы говорили, слова слетали с губ, но в них как будто не хватало чего-то. Жизни, искры, чего-то, чем был наполнен любой наш разговор раньше. Я прекрасно осознавала, что не смогу прервать с этим человеком все общение, потому что слишком тесно связаны наши семьи. И все же увидеть его здесь стало для меня шоком.
— Он пока без сознания и может очнуться еще не скоро, — я снова прочистила горло и наконец посмотрела на Пашу. — Так что тебе лучше вернуться на работу. Моя мама будет держать тебя в курсе. Через секретаря.
— Я приехал узнать, может, что-то нужно?
— Если что-то понадобится, мы сообщим… — Я замерла, не завершив фразу.
— …через секретаря, — добавил за меня Паша то, что хотела сказать. Раньше мы часто так заканчивали предложения, смеясь, что понимаем друг друга с полуслова. Но сейчас это только бесило и расстраивало.
— Да.
— Ладно. — Теперь настал черед мужа опускать взгляд. — В таком случае я пойду, — сказал он, но не сдвинулся с места.
— Да, иди. — Я кивнула, но тоже не сделала ни шагу.
Мы оба медлили, а я даже не знала зачем. И снова это ужасное молчание, которое тяжелым покрывалом легло на душу, мешая дышать.
— Юль. — Паша вдруг вскинул на меня глаза того удивительного оттенка, которому я не решилась бы дать название. У него был самый необычный цвет радужек, который я когда-либо встречала у людей: скорее темный, чем светлый, серо-синий, но с оттенком морской зелени. Они как будто сочетали в себе сразу все оттенки, но при этом образовывали совершенно новый, ни на что не похожий. Сколько раз я любовалась, отмечала каждую точечку на радужке, впитывая в себя любовь, которую излучал его взгляд. А сейчас там читалась… растерянность.
— Что?.. — У меня перехватило дыхание от того, что он назвал меня по имени.
— Держи. — Муж вытащил из кармана пиджака связку ключей и протянул мне ее. — Я перепарковал машину, ты забыла вытащить из замка зажигания.
— А… спасибо, — тихо откликнулась и забрала ключи.
— И вот еще… — Паша вытащил свою связку и снял с нее ключ от квартиры и тоже отдал мне.
Я кивнула и уже начала разворачиваться в сторону палаты отчима, когда сердце вновь екнуло от голоса Паши.
— Юля, я…
Почувствовала, что он хочет завести разговор о нашей ситуации, и, не оборачиваясь, покачала головой:
— Не надо, Паш. Никакие слова уже ничего не исправят.
Ощущая, как глаза медленно заполняет пелена слез, я двинулась к платному крылу, с такой силой сжимая связку ключей в кулаке, что чувствовала, как холодный металл глубоко впивается в кожу.
Наверное, я должна была злиться на мужа, ненавидеть, но в реальности была просто истощена. Как будто кто-то взял трубочку и выпил через нее все жизненные силы. Разочарование в Паше оказалось столь глубоким, а страх за отчима — столь острым, что ни на какие эмоции меня больше не осталось. Я была разрушена изнутри, и хотелось только одного: отмотать назад несколько дней, чтобы держать любимого за руку и видеть здорового отчима. Чувствовать поддержку семьи и спокойно готовиться к сессии, а не это все…
***
Стоит ли говорить, что ночь мы с мамой провели в больнице? Нам разрешили остаться с отчимом, поэтому мы никуда не уехали. В палате стоял большой диван, где мы обе поместились по разные стороны. Добрые медсестры принесли нам пару дополнительных одеял и подушек.
Я смогла уговорить маму лишь ненадолго выйти в кафетерий внизу, чтобы она выпила чаю. Мы обе сильно переживали и не смыкали глаз почти всю ночь: то разговаривали, то молчали. Иногда то мама, то я начинали украдкой плакать, но быстро вытирали слезы, чтобы не расстраивать друг друга еще больше.
Ночью к отчиму несколько раз заходила медсестра, проверяла капельницы, а один раз — врач. На медицинское обслуживание нареканий не было, но человек, заменивший мне отца, продолжал лежать, подключенный к аппаратам. Кардиомонитор издавал тихие монотонные звуки. Сначала они нервировали, но потом я так привыкла к ним, что уже и не воспринимала как лишний шум. Под утро мама наконец заснула, меня тоже начало клонить в сон. Казалось, я только на минуту закрыла глаза, когда услышала тихий стон. Тут же подхватилась и не сразу поняла, где нахожусь. Пришлось хорошенько протереть глаза — было такое ощущение, что в них насыпали песка.
— М-маш, — тихо позвал отчим. — Маш-ш-ша…
— Папа! — Я окончательно пришла в себя и кинулась к нему. — Пап, мы с мамой здесь! — Взяла его за руку. Он повернул голову ко мне и слабо улыбнулся.
Мама тоже проснулась и, сонно моргая, подошла к мужу, взяв его за другую руку.
— Феденька, я тут.
Он медленно повернул голову к ней и тоже улыбнулся.
— Надо позвать врача, — решила я. Мама кивнула.
— Как ты, мой милый? — она вглядывалась в лицо мужа.
Я не стала ждать его ответа, а побежала за врачом. Через несколько минут мы снова были рядом.
— Доктор, он не говорит! — в отчаянии воскликнула мама. — Только мое имя смог произнести! — Она чуть не плакала, но все же держалась.
— К сожалению, это последствия инсульта, — заключил врач, когда провел осмотр. — Но, хочу вас обнадежить, что такие пациенты восстанавливаются. На это уйдет какое-то время, но пока то, что я вижу по его состоянию, вселяет оптимизм.
— Значит, он поправится? — Я посмотрела на врача.
Он выглядел совсем молодо, дала бы ему не больше тридцати, но веяло от него спокойной уверенностью, профессионализмом. Ему хотелось верить, и я верила.
— Да, я так думаю, — обрадовал нас врач. Мы с мамой обе шумно выдохнули и засмеялись, глядя друг на друга.
— Ты нас так напугал, Феденька! — Мама снова взяла его за руку.
— Однако сразу хочу предупредить, что восстановление — дело небыстрое. Не ожидайте от него, что он уже через неделю станет таким, как раньше.
— А на какой срок нам рассчитывать? — спросила я.
Врач пожал плечами и покачал головой.
— Все индивидуально. От нескольких месяцев…
— Месяцев? — перебила мама, поглаживая отчима по руке.
— …до нескольких лет, — немилосердно завершил фразу доктор.
Отчим заволновался и протестующе замычал, пытался что-то сказать, но у него не получалось. Из-за этого он разозлился и стукнул рукой по одеялу.
— Не волнуйтесь. — Врач серьезно посмотрел на него. — У нас самые лучшие реабилитологи и физиотерапевты. Если не будете лениться, скоро поставим вас на ноги.
В конце фразы он улыбнулся, но все поняли, включая и моего отчима, что доктор сказал это лишь для успокоения. Работы предстояло много.
До обеда я сидела с нашим больным: отпустила на несколько часов маму домой, чтобы она помылась и переоделась. Потом она приехала, и мы поменялись. Теперь, когда ему уже не грозила опасность, я все же должна была наведаться в университет. Личные проблемы настолько захватили меня, что я пропустила несколько важных зачетов. Это нужно было срочно исправлять, как-никак пятый курс, совсем скоро дипломную работу защищать.
Следующие несколько дней прошли как в тумане. Я наверстывала упущенное на занятиях, а потом ехала в больницу. Мама никак не желала оставлять его одного даже на несколько часов, поэтому я отпускала ее домой ненадолго, а потом, когда она возвращалась, уже ехала к себе.
Нашего пациента перевели в обычную палату из отделения интенсивной терапии. Теперь он не был подключен к огромному количеству датчиков, что, несомненно, радовало. Ему становилось лучше, но одна сторона тела почти не слушалась, и он все еще не мог говорить, только произносил отдельные слова.
Самое главное, что его сознание оставалось ясным, он все прекрасно понимал и даже порывался пообщаться со своим секретарем, только мы с мамой отбирали телефон. Отчим был не слишком доволен, но позволял о себе заботиться, хотя и с трудом. Я прекрасно его понимала, он не привык чувствовать себя беспомощным. Наверняка ему было очень трудно переносить это состояние морально.