Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 97)
Несмотря на разные авторские стратегии в рассматриваемых книгах, в социокультурном отношении оказывается важен сам факт, что фемининное так или иначе проявлялось в советской производственной очеркистике, казалось бы, предельно далекой от женского письма.
Образы советских уральских руководителей и их жен и вдов
в эго-документах 1930-х и воспоминаниях 1960–1970-х годов
Эго-документы эпохи 1920–1930-х годов, хранящиеся в музейных и семейных архивах, позволяют углубить наши знания о процессах становления новых моделей поведения, которые закладывались в переломную эпоху не только «сверху», но инициировались и поддерживались самими героями этой эпохи. Примат общественного над индивидуальным сочетался у них с высокой личной активностью и разнообразием практик выражения собственной субъектности.
Обратимся к письмам, дневникам и заметкам энергичных акторов становящейся системы государственности — известных персонажей истории Урала и Сибири изучаемого периода. Среди них первый управляющий Уралмашиностроем Александр Петрович Банников (1895–1932) и несколько человек, причастных к истории Приобья и Казымской тундры, охваченной в 1931–1934 годах восстанием северных народов: первый директор Северо-Уральского государственного охотничьего заповедника Василий Владимирович Васильев (1889–1942), председатель Берёзовского райкома ВКП(б) Борис Африканович Степанов (1907–1942), боец отряда ОГПУ Иван Васильевич Шишлин (1907–1949). Все перечисленные деятели (Банников, Васильев, Степанов, Шишлин) умерли, не достигнув старости, лишь одному удалось перешагнуть рубеж окончания Великой Отечественной войны (Шишлин). Все они внесли свой вклад в историю Урала, Сибири и Приобья. Одним из наиболее ценных источников, раскрывающим перипетии их жизни, являются воспоминания их жен, рано оставшихся вдовами. О самих спутницах жизни этих людей мы знаем крайне мало: для публичной истории их тексты имели значение только в той степени, в которой в них отражался образ мужа. Иными словами, о формировании женской самоидентичности в пред— и поствоенный периоды мы можем судить по косвенным источникам, анализируя составленные ими биографии, в которых сами они неизменно находились «в тени» своих супругов — деятелей советской номенклатуры и силовых структур. Общественная роль спутниц представителей власти заключалась в поддержке мужей и помощи в достижении значимых для государства целей. Характер отношений в семье, равно как и личное счастье, мыслились как второстепенное дело — полезное для общественного служения, но далеко не обязательное.
Перед тем как мы приступим к непосредственному рассмотрению дневников и писем, отметим асимметрию означенных эго-источников. С одной стороны, женщины пишут с позиции вдов руководителей спустя 30 лет после описываемых событий: их воспоминания, безусловно, ориентированы на авторитетный позднесоветский дискурс (согласно определению А. Юрчака). Таким образом, в «заказных» текстах (а воспоминания «директорских вдов» Банниковой и Васильевой написаны по просьбе руководства организаций, которые возглавляли в свое время их мужья) прослеживается высокий уровень (само)цензуры. С другой стороны, сохранность эго-документов, в том числе и таких, где отражались, например, секретные сведения о спецоперациях (дневник Шишлина) или перипетии жизни северного райкома ВКП(б) (дневник Степанова), свидетельствует о том, что личное и семейное нередко ставилось выше общественных предписаний, невзирая на опасность для жизни тех, кто принимал решение о сохранении подобных источников. Таким образом, сохранившиеся мужские и женские тексты уральского руководства выстраивают сложную систему зеркал, где «я» и «другой» отражены в разной степени (у женщин — в большей мере «другой», нежели «я»), и главное — эти взаимоотражения разнесены во времени.
Наши исследовательские вопросы состоят в том, насколько продуктивным в таком случае может оказаться сопоставление мужских и женских текстов, созданных супругами в разные эпохи; насколько отличаются образы жен, обнаруживаемые в мужских дневниках и записках, от тех ролей, с которыми идентифицируют себя вдовы десятилетия спустя. Поскольку именно мужские тексты в нашем случае инициируют подобное конструирование мужских и женских внутрисемейных ролей, аналогичный вопрос обращен и к образам мужей, возникающим в качестве как модели саморепрезентации в дневниках, так и в воспоминаниях вдов позднесоветского времени (в первую очередь это относится к воспоминаниям М. А. Васильевой и Е. Г. Банниковой).
Между условно «старшим» (Васильев и Банников) и «младшим» (Степанов и Шишлин) поколениями героев нашей статьи разница составляет десятилетие. Тем не менее она принципиально важна, поскольку определяет уровень и идеологическое наполнение полученного образования. В. В. Васильев закончил Московское Комиссаровское техническое училище, А. П. Банников — реальное училище и затем в 1923 году стал кандидатом на получение квалификации инженера по производству стали и сталелитейному делу в Пермском практическом металлургическом институте.
Б. А. Степанову и И. В. Шишлину, выходцам из беднейшего крестьянства, системное образование оказалось недоступно, и карьеру они сделали благодаря честолюбию и природным способностям. Они получили лишь начальное образование (Шишлин — три класса деревенской школы 1-й ступени; Степанов, по словам дочери, имел «низшее образование»), в ранней юности батрачили, были чернорабочими и грузчиками, посещая школу политграмотности и краткосрочные курсы марксизма-ленинизма. Уклады родительских семей отражали исторические катаклизмы и разрушение патриархального устройства: отец Шишлина погиб в австро-венгерском плену в 1916 году; Степанов своего отца не знал (по свидетельству дочери Степанова, мать выгнала того «за пьянку», родив затем еще двух сыновей от разных мужей; Борис помогал матери содержать младших братьев[1448]). Таким образом, семейного культурного багажа эти молодые люди почти не имели, а вся их карьера была обусловлена продвижением по комсомольской и партийной линии (у Шишлина с 1930 года — еще в органах ОГПУ). Все вышесказанное имеет непосредственное отношение к тем ожиданиям, которые мужья-руководители (в случае Шишлина — будущие руководители) распространяли на своих спутниц, и к тем ролям, которые играли их жены.
На должности руководителей эпохи индустриализации часто назначались люди с опытом Гражданской войны, поскольку организация нового предприятия, будь то завод или заповедник (в концепции тех лет — тоже своеобразное предприятие — «резерват-хранилище по умножению пушно-промыслового зверя»), мыслилась как продолжение борьбы с врагом, только другими средствами[1449].
Поколение, родившееся на исходе XIX века, не могло избежать утрат и травм, вызванных годами лихолетья: к моменту встречи со второй женой, Евгенией Георгиевной, А. П. Банников был вдовцом с сыном[1450]; личный листок В. В. Васильева содержит лакуны, вероятно, связанные и с социальным происхождением (отец — адвокат, дед — известный петербургский ученый-востоковед)[1451], и с неясным характером его участия в Гражданской войне[1452], после которой он, начальник военно-дорожного отряда Реввоенсовета Республики, становится «промышленником», «спецом охоты», с 1924 года осев в Тобольске.
Банников и Васильев были лидерами с ярко выраженной харизмой, способными увлекать, рисковать и брать на себя ответственность за амбициозные проекты с негарантированными результатами[1453]. Собственных воспоминаний оба они оставить не успели, поэтому немногие эпизоды их личной жизни мы знаем из воспоминаний вдов, к которым обратимся позднее.
В личном фонде А. П. Банникова в музее истории Уральского завода тяжелого машиностроения (УЗТМ) хранятся его заметки и несколько писем со стихами, адресованными жене[1454]. Неожиданное, на первый взгляд, обращение бывшего комиссара и инженера к лирике объяснимо как почти единственный из доступных ему способов говорить о некоторых своих чувствах. Принципиальный момент: адресатом стихотворений было конкретное лицо, а не абстрактная женщина. Жена в этот период становится единственным человеком, перед которым можно обнаружить собственные уязвимость и слабость, идущие вразрез с общественным мнением, требовавшим от руководителей железного характера в стальном теле[1455], «крепкой породы» (определение Б. А. Степанова)[1456].
Лирические строки директора Уралмашинстроя, обращенные к «милому, прекрасному, славному другу» Женешке, не отличаются оригинальностью и обнаруживают в ритмике и образной системе гимназическое знакомство с классикой русской поэзии и любовь автора к романсу (например, письмо из Ленинграда содержит в качестве эпиграфа строки «Утро туманное, утро седое»[1457]). Датированные стихи Банникова относятся к 1927–1928 годам, т. е. к самому началу уралмашевского периода; их пронизывают мотивы усталости, разлада с собой, утраты цельности[1458]. Для руководителя крупного промышленного предприятия эпохи индустриализации обнаружение таких настроений было опасно, и лирика становится для Банникова способом выражения и приятия этих сторон своей натуры. Важно, что его лирический герой не ищет одиночества — ему жизненно важна супружеская поддержка, которую он именует товарищеской, дружеской, не только отражая дух эпохи, но и продолжая традиции любовной лирики, утверждающей доверие и понимание в близких отношениях.