Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 99)

Нежность и ласка в отношении к дочерям — качества, которые отмечают жены и вдовы всех наших героев (только у Шишлина не было кровных детей). Васильева пишет о воспитании дочери: «Отец просто обожал ее. Он в ней души не чаял. Пока последующие мальчики подрастали, он ее всюду брал с собой. Воспитывал по-спартански, как мальчишку»[1484]. Сохранились шутливые открытки и стихи Банникова, написанные его любимице — дочери Лисаньке (Виллене)[1485]; дневник Степанова содержит целую страницу, посвященную выбору имени для дочери. Отцовская позиция в результате победила (вероятно, как и в семье Банниковых), и имя Стальда оказалось важным отцовским наследством для выстраивания самоидентичности дочери: «Я нашел имя, которое носит в себе художественность, результат борьбы всех нас на сегодня и цель на завтра. Это имя — СТАЛЬДА!» (фрагмент из письма Степанова в роддом, декабрь 1932 года)[1486].

Итак, молодые люди из самовыдвиженцев прибегали к помощи массового искусства и литературы, стараясь освоить новый язык выражения чувств. Однако оказавшись в ситуации, воспринимавшейся обоими как реально опасной для жизни (в представлении власти восстание могло разгореться и привести к новым жертвам, а кроме того, и Шишлин, и Степанов были глубоко потрясены убийством бригады переговорщиков-коммунистов, среди которых была и женщина[1487]), оба переживают моменты мучительной неуверенности, отягощенные внешними обстоятельствами (длительная разлука с женами[1488], задержка писем, неприятности на службе). В этом состоянии обиды, усталости, раздражения (и опьянения) они порождают дискурсивно почти идентичные тексты, в которых видно, как глубоко лежит агональность этих акторов эпохи, их преданность новой идеологии и каким образом расставлены приоритеты:

Ох Лидка. Ведь это тобой написано в горячке, без разсудка неужели я не знаю твоего состояния здоровья и вообще. Ты зла на меня и я тебе охотно верю, но личное надо в сторону. Я коммунист-чекист общее дело ты знаешь у меня всегда выше личного ведь мы делаем великое дело[1489].

Тревожность Шишлина и Степанова выражается не только в резко критических высказываниях в адрес коллег, но и концентрируется на невозможности (и, заметим, нежелании) контролировать волю и выбор подруг: оба вербализуют собственную решимость действовать, даже оставшись в одиночестве, без поддержки любимых женщин. Оба в таких случаях переходят на привычные им уменьшительно-уничижительные формы имен (Лидка[1490], Нинка), текст Шишлина вовсе утрачивает пунктуационную расчлененность и переходит в прямую адресацию жене:

Не ожидал — фельдъегерь привез большое письмо от Лидушки. Эх Лидка не дура ли ты вериш всяким не былицам ну черта ли со мной зделается а ты беспокоишся наводиш справки. ‹…› Разбить твою горячность я не всостоянии сейчас нас разделяют 2500 километров но все же дам телеграмму быть может поймет меня что и здесь она не забыта мной[1491].

Степанов в большей мере остается в поле рефлексии, однако и его дневник обнаруживает метания — от мучительных вопросов и обетов («Готова ли Нинка жертвовать всем, что есть у нее, с чем она связана? Понимает ли она меня, рвущегося туда, где хуже? Будет ли она там работать как равный мне товарищ? Будет ли она считать жизнь и работу наказанием, горьким уделом или, как и я, увидит благороднейшие задачи, которые надо мужественно решать? Будет ли она любить меня? Любить тогда, когда я работу люблю больше? Скажет „да“, и я буду ей обязан всю жизнь. Это будет такое счастье, о котором я думал очень давно»[1492]) до срывов («Было хорошее настроение к Нинке все время. И сама же разнесла его в дым. О гадком противно думать. Приедет может сгладит. Раньше ей ни одного слова»[1493]). Отметим, что у младшего поколения рассказ о внутреннем расколе и сомнениях выражен в текстах обычно в иной, нежели у старшего, жанровой форме и часто требует сниженной лексики.

Эго-документы «младшего поколения» свидетельствуют как об успешных (хотя и отчетливо ученических) усилиях по овладению новыми формами «языка чувств», так и о неустойчивости этих намерений и умений в условиях, по выражению психологов, «низкого ресурса». Тем не менее позицию жены как самостоятельного субъекта, возможность и даже неизбежность собственных решений «подруг» никто из них не оспаривает. Мужчины активно участвуют в строительстве семьи, беспокоятся о здоровье: «Да живя со мной ты не видиш жизни треплеш свое без того подорванное здоровье, востановить которое моя цель и обязанность…» (запись Шишлина от 26 января 1934 года)[1494]. Они поддерживают материнский статус жен (Шишлин впоследствии усыновил племянника жены), однако ценность семьи в их декларациях уступает ценности общественного служения, и это принципиальная позиция, требующая от них самих постоянного подкрепления собственной решимости: «Наш долг и задача укротить авторитет, дать почувствовать силу Советской власти и в тундре среди туземцев-диких, таких же как здешняя природа» (запись Шишлина от 26 января 1934 года)[1495]. Это и утверждение собственной мужской позиции, и полное сомнений ожидание участия жены в своем «мужественном решении». В кризисные моменты, когда потребность вернуть себе утраченное доверие партии велика (так было, например, у Степанова после освобождения), эти приоритеты находят выражение и в служебных документах. Так, заявление Степанова от 14.12.1939 года в отдел кадров ЦК ВКП(б) с просьбой «командировать, послать меня на Север на любой участок, на остров, судно, северную стройку» он заканчивает словами: «Имею семью: жену и дочь 7 лет. Могу ехать один»[1496].

Таким образом, жены поколения самовыдвиженцев имели статус подруг с очень широкими полномочиями: им принадлежала полнота выбора, ограниченная, однако, постоянными напоминаниями о том, что долг мужа перед партией/«органами» неизмеримо выше долга перед семьей. Получая подтверждения любви от мужей, они тем не менее не могли не чувствовать обязательств по отношению к своей роли, которые транслировались им и через образы классической и современной массовой литературы, и со стороны мужей.

Мемуары М. А. Васильевой и Е. Г. Банниковой, написанные во второй половине 1960-х и в 1970-х годах, представляют собой тексты, где личная и семейная память оказываются скорректированы сильной зависимостью от позднесоветского дискурса. Получив заказ на воспоминания о мужьях-директорах к юбилеям предприятий, вдовы в первую очередь ориентируются на сформированный официальный газетный дискурс, в котором завод/заповедник позиционируется как дело жизни, «детище» его основателя, а роль жены заключается в поддержке мужа-руководителя. Поскольку речь идет о руководителях предприятий, для вдов особую роль играет (само)цензура.

Реконструкция фабульной канвы профессиональной и семейной жизни директоров крупных советских учреждений в соцреалистическом ключе ожидаемо предлагает не историю взаимоотношений мужчины и женщины, но наполнение конкретным фактическим материалом идеализированного образа «первого директора», для которого завод/заповедник стал «детищем», выпестованным ценою собственной жизни. При этом сама автор воспоминаний остается в тени воссоздаваемой ею фигуры мужа, а характеристика директора как семьянина устойчиво занимает последний абзац повествования либо вообще служит «дополнением» основного текста (как у Васильевой).

Банникова создала несколько версий воспоминаний о муже (начиная с 1967 года), вписав его фигуру в общий контекст строительства Уралмаша; аналогичным образом (история мужа-руководителя — история создания предприятия) строится и очерк Васильевой[1497]. Банникова пишет тексты по просьбе музея истории УЗТМ, Васильева оформляет очерк как письмо (в двух школьных тетрадях). Черты эпистолярности в ее случае несколько снижают официальность тона, однако ориентация на объективность изложения остается: в текст включены цитаты из публикаций В. Васильева 1930-х годов, статистические данные о заповеднике, уточнения хронологии событий.

Основной посыл воспоминаний «директорских вдов» — репрезентировать достойный облик «первого директора» в разных сферах его жизни и подтвердить высокие профессиональные качества свидетельствами частной жизни. При этом и Васильева, и Банникова в своих текстах полностью принимают приоритет работы мужа (не службы, а служения) над частными семейными интересами. То, что не проговаривалось мужьями, «договаривают» жены, неизменно следя за иерархией — сначала партия/дело, затем семья: «Смерть вырвала из строя крепкого большевика-ленинца. Семья потеряла любимого и чуткого отца и мужа»[1498]. Вдовам младшего поколения повезло меньше: арест Степанова, затем война, разлучившая Шишлиных и лишившая Степановых мужа и отца, не дали возможности молодым женам примириться с потерей мужей, но поставили их в ситуацию «вечного переписывания» текста мужа, как это делала Антонина Степанова по свидетельству дочери.

В мемуарах жёны называют мужей-руководителей по имени и отчеству. Для рукописи Банниковой характерно наличие авторских правок своеобразного самоцензурирующего характера: они заключаются в постоянной перестановке слов, отражая неуверенность автора в соответствии текста поставленной цели — показать, «как воплощал в жизнь принципы идей В. И. Ленина Банников Александр Петрович как в работе, так и повседневной домашней жизни»[1499]. При такой достаточно жесткой дискурсивной обусловленности текстов нарративные возможности проникновения в текст авторской индивидуальности непрофессионального литератора не слишком велики. Тем большую весомость приобретают включенные вдовами в воспоминания «случаи», как правило, представляющие их собственный опыт, возникающие в тех фрагментах нарратива, где жены чувствуют себя уверенно. С их точки зрения, эти «случаи» иллюстрируют эпоху, а для нас — раскрывают характер взаимоотношений супругов. Роль жены в изложении пишущих — помогать мужу, в каких бы обстоятельствах ни проходила его работа. Так, например, Васильева рассказывает о своем приезде в заповедник и о тех отношениях, которые ей удалось наладить с женщинами ханты и с женой шамана, укрепив таким образом авторитет начальника-мужа. Из ее воспоминаний мы знаем, что она оказывала посильную медицинскую помощь всем, кто в ней нуждался: