Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 95)
Репрезентации фемининности
в уральских травелогах Ларисы Рейснер и Елизаветы Полонской[1410]
Советская гендерная повестка 1920-х годов имела довольно конкретные очертания и определялась, с одной стороны, курсом государства на «новый быт» и освобождение женщины от кухонного и семейного «рабства», с другой — необходимостью включения женщины в экономические (производственные) отношения и внутреннюю политику государства[1411]. Утверждение равных прав мужчин и женщин закреплялось в декретах первых месяцев советской власти, равноправие полов было прописано в Конституции 1918 года. На включение женщины в политику и труд была направлена партийная и публицистическая деятельность Н. К. Крупской, А. М. Коллонтай и других видных большевистских деятелей. «Советская власть употребляет все усилия для того, чтобы снять с женщины тяжкую заботу о детях»[1412], — писала Н. К. Крупская в 1920 году;
надо показать, чтó на деле сделано, чтобы вырвать женщину из домашнего рабства, чтобы сделать ее грамотнее, культурнее, сознательнее; что сделано, чтобы вовлечь ее в общественную деятельность, в управление государством; что сделано, чтобы освободить женщину-нацменку от векового рабства[1413], –
обращалась она к съезду рабочих и крестьянок в 1927 году.
Задача партии в области работы среди женщин — членов профсоюзов сводится: к пропаганде идей коммунизма делом и словом, устно и печатно, к практическому воспитанию работниц в духе коммунизма, содействуя вовлечению работниц в хозяйственную и производственную работу союзов, к проведению работниц, согласно постановлениям VIII съезда Советов, во все органы управления хозяйства…[1414] –
утверждала А. М. Коллонтай, организовавшая работу женсоветов. Советской женщине «предлагалось занимать активную жизненную позицию, брать ответственность за собственную судьбу в свои руки»[1415].
Все это так или иначе вело к социальному перераспределению ролей, когда профессии, прежде считавшиеся мужскими, оказывались открытыми для женщин[1416], в том числе в сфере гуманитарного производства. И если начиная со второй половины XIX века женщины все увереннее чувствовали себя в русской литературе[1417], то женщина-журналист — скорее феномен прагматической политики Советского государства, способствовавшей перенаправлению человеческих ресурсов из литературы в области, оперативно обслуживающие интересы государства. Примеры Л. М. Рейснер, М. С. Шагинян, М. М. Шкапской, В. М. Инбер, А. Е. Адалис, Е. Г. Полонской показательны: представительницы культуры Серебряного века в 1920-е годы активно вовлекались в журналистику, начиная писать очерки и статьи на заказ газет и государства.
При всей явной прагматичности такого рода деятельности — а она приносила заработок — можно говорить и о заинтересованности писательниц в открывавшихся возможностях: бытовых, карьерных, творческих. Наряду с мужчинами женщины ездили в командировки в разные концы страны, осматривали стройки, заводы, разговаривали с рабочими, технической интеллигенцией, советскими административными работниками, фиксировали увиденное, создавали образы эпохи. Их очерки и книги становились известны широкому читателю. С точки зрения творчества, журналистика предоставляла большое количество совершенно не охваченного литературой материала, давала возможность освоить новые языки описания современности. Как, например, вспоминала М. С. Шагинян, «писатели увлеклись в ту пору вещами и техникой, машиной, проектами, даже названиями инструментов»[1418].
Увлеченность реалиями и языками производства и в целом включенность в механизмы советского дискурсопорождения нивелировали гендер пишущего: по большому счету, не имело значения, кто выступал автором очерка — женщина или мужчина. Оказывалось важно, чтобы очерк документировал некоторый фрагмент реальности с предельно минимальными смещениями фокуса на авторскую субъективность. Неслучайно В. Б. Шкловский в книге «О теории прозы» сетовал на то, что очеркисты нередко «закрашивают свой материал беллетристикой»[1419], в то время как автор очерков не мог заслонять предмет изображения. «Развитие литературы факта должно идти не по линии сближения с высокой литературой, а по линии расхождения»[1420], — подчеркивал Шкловский.
Впрочем, представить, чтобы состоявшиеся литераторы, пришедшие в журналистику, полностью отказались от проявлений авторской субъектности, довольно сложно. Даже такие документальные жанры, как очерк и статья, находятся в существенной зависимости от индивидуальной оптики пишущего и включают элементы его авторской поэтики. Если речь идет о гендере, то стоит предположить, что занявшиеся в 1920-е годы газетной работой писательницы, оказавшись в целом вне поля так называемого женского автобиографического письма[1421], допускали отдельные моменты гендерно индикативного характера и фемининность пишущих могла проявляться и в ориентированных на советскую производственную прагматику текстах. С этой гипотезой мы обращаемся к уральским травелогам 1920-х годов авторства Ларисы Рейснер и Елизаветы Полонской.
Обе писательницы — фигуры во многом знаковые для литературы своего времени. При том, что дебюты обеих пришлись на эпоху Серебряного века (пьеса «Атлантида» Рейснер была опубликована в 1913 году в альманахе «Шиповник»; первые стихи Полонская представила публике в Париже в начале 1910-х), расцвет их творчества состоялся именно после революции 1917 года. Рейснер, прошедшая период литературного ученичества в кругах петербургской богемы и сделавшая впоследствии карьеру военного политика, осознанно переместилась в пространство советской очеркистики: это стало своего рода продолжением ее политической деятельности. «Литературное имя Ларисы Рейснер спорило с ее организаторскими, революционными и боевыми заслугами»[1422], — дал точную характеристику в биографическом очерке 1927 года Иннокентий Оксенов. Книги «Гамбург на баррикадах» (1924), «Фронт» (1924), «Афганистан» (1925), «Уголь, железо и живые люди» (1925) программно обозначают внешне— и внутриполитические приоритеты советской власти.
О поэзии Полонской заговорили после выхода сборника стихотворений «Знамения» (1921). Следующий сборник «Под каменным дождем» (1923) упрочил ее литературную репутацию. Кроме того, как известно, Полонская была единственной женщиной в литературной группе «Серапионовы братья». В ее случае — писательницы, не вовлеченной в активную политику, — обращения к журналистике в 1920-х годах были эпизодичны и связаны главным образом с внештатным сотрудничеством в газете «Ленинградская правда», от которой писательница ездила в командировки. Если Рейснер с ее значением политической фигуры и работой в центральных «Известиях» могла задавать тон советской журналистике, то Полонская в качестве рядового исполнителя больше следовала общим тенденциям.
Поездка Рейснер на Урал состоялась весной 1924 года, ее результатом стала книга очерков «Уголь, железо и живые люди» (1925)[1423]. Полонская, получив командировку от «Ленинградской правды» и взяв отпуск за свой счет на табачной фабрике, где работала врачом медпункта, отправилась на Урал осенью 1926 года[1424]. Ее книга «Поездка на Урал» вышла в издательстве «Прибой» в 1927 году (тираж 4000 экз.).
Урал привлек обеих в первую очередь горнозаводским хозяйствованием и индустриальным потенциалом. Рейснер неслучайно ездила примерно в то же время в Донбасс, который в период восстановления после разрухи Гражданской войны и первых лет НЭПа становился индустриальным центром страны. Урал имел все шансы стать альтернативным металлургическим центром. Поездка носила в том числе инспекционный характер: для Рейснер было важно установить степень восстановленности хозяйства, возможность работы с большими мощностями и т. д., например:
Очень устарели машины Билимбаевского завода. Многое в его устройстве и оборудовании покажется смешным европейски образованному инженеру, но сейчас старик завод, несмотря на выслугу лет, еще раз призван на действительную службу и в годы тягчайшего для революции экономического кризиса помогает строить и производить. Его старое машинное сердце стучит медленно, но все еще ровно и крепко[1425].
Полонская также осознанно отправлялась в командировку в край «мрачных гор», «широких долин», «кедровых лесов», «прудов и заводов»[1426], хотя уже из этого описания видно, что по-настоящему ее волновала не столько производственная прагматика, сколько романтика, связанная с горнозаводскими образами региона. Еще в поезде она напряженно ждет встречи с уральскими горами. «Да существует ли Урал? Я ищу за окном, когда же начнутся горы»[1427]. Свою книгу она заканчивает так: «Но мне хотелось бы еще раз побывать за Каменным Поясом, посмотреть на ‹…› суровых и крепких уральских людей и послушать рассказы о старой и новой „старине“»[1428].
Обе уральские книги написаны как травелоги. Рейснер, судя по очеркам, побывала в Свердловске, Билимбае (на руднике), Ревде, Шайтанке, Лысьве, Кытлыме, Кизеле, на Надеждинском заводе; стала свидетельницей добычи угля, платины, работы забоев и копей, турбогенераторов, доменных печей, жестеотделочного, штамповального и листопрокатного и др. цехов, ГРЭС и т. д.[1429] Книга Полонской также имеет геохронологическую структуру: в ней фигурируют Галич, Мансурово, Вятка, Пермь, Кунгур, увиденные из вагона поезда, затем Свердловск, Карабаш, Кыштым, Березовский, Нижний Тагил, снова Пермь, в которых писательница останавливалась на некоторое время и посещала в основном, если судить по ее записанным впечатлениям, заводы, фабрики, рудники и т. д. «Сколько интересного я видела: и восстановление заводов, и новых людей, которые в первый раз вдохнули воздух свободы, и исторические места. Обо всем этом я написала очерковую книгу…»[1430], — вспоминала писательница через много лет.