Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 90)
В другом сборнике Благининой, «Стихи», выпущенном «Детиздатом» в 1939 году[1333], были представлены образы бабушки, чей малыш-внук собирается уйти на войну (стихотворение «Мой внук» Л. Квитко (перевод с еврейского Благининой)[1334]), и мамы, отпустившей свою дочь во взрослую жизнь (в стихотворении «Алеся» Я. Купалы (перевод с белорусского Е. Благининой)). Здесь в интимно-лирическом ключе постулировалась участь мамы и бабушки — вырастить, отпустить и ждать.
В этот сборник Благининой вошло также другое, чрезвычайно важное для нашего исследования стихотворение «Две матери», посвященное двадцатилетию комсомола. В нем создаются два параллельных образа — женщины-матери и страны-матери. Обе «заботились о сыне», обе отправляют сына на фронт.
Образ матери-родины, великой страны, вскормившей и вырастившей своих сынов, имеет богатую традицию в русской литературе и культуре. Он глубоко символичен, получил воплощение в философских, исторических и художественных текстах. Образ Родины-матери в советской пропаганде появляется в середине 1930-х годов: с его помощью подчеркивалось, что Советская Родина — это любящая мать для всех народов. Как отмечает современный историк О. В. Рябов, помимо изменений в геополитической ситуации и необходимости укрепления патриотических чувств в преддверии ожидавшейся войны, образ Родины-матери был призван обозначить и поворот в демографической политике Советского государства, связанный с пропагандой ценности материнства и детства[1335]. Поэтому появление второго образа матери в детской поэзии Благининой было вполне органичным и отражало общую тенденцию возрождения образа «России-Матушки» в варианте советской «Родины-Матери». Матерью советского ребенка была теперь не только женщина, но и Родина.
Другой показательной для этого периода книгой, где образ мамы возникает уже в заглавии, является поэма для дошкольников Н. Л. Дилакторской «Почему маму прозвали Гришкой». Впервые поэма была напечатана в журнале «Чиж» (1935, № 11), а в 1937 году с незначительными изменениями и рисунками К. Рудакова вышла в Детиздате[1336]. Ребенок восторженно рассказывает о своей бесстрашной маме-разведчице, которая сражалась против белых в годы Гражданской войны и даже совершила подвиг. Мама здесь нарочито маленькая, похожая на мальчика, не мама вовсе, а пацаненок Гришка. Это уникальная для детской литературы фигура женщины. Традиционный образ женщины-матери ловко заменен автором образом ребенка: так подчеркивается близость двух поколений и нивелируется разница в возрасте между мамой-героем и ребенком, от лица которого ведется повествование. Ребенок восхищен смелостью мамы и невольно ставит себя на ее место. Критик В. Денисьев в рецензии на поэму писал:
Ребенок как бы непосредственно соприкасается с героической борьбой Красной армии через живого и близкого ему человека. Такой замысел определил и форму поэтического рассказа, который так подкупающе действует на читателя-ребенка своей непосредственностью и правдивостью[1337].
Художник К. Рудаков, делая иллюстрации к изданию 1937 года, поместил на обложку портрет женщины, напоминающей подростка, однако подчеркнул ее женственность утонченными чертами лица, длинными локонами и полным удивления взглядом. На заднем плане отчетливо просматривалась конница. В то же время иллюстрации В. Ф. Матюх к изданию 1939 года[1338], напротив, демонстрировали сходство женщины с маленьким мальчиком, акцентировали внимание на ее росте, а в центр обложки была помещена лошадь из конницы Буденного.
Мама часто изображалась женщиной смелой и отважной, как в рассказе Б. С. Житкова «Как Саша маму напугал»[1339]. Мама могла быть растерянной, и тогда на помощь ей приходили другие герои, как в рассказе И. Полянской «Воздушный шар»[1340]. Иногда мама представала женщиной, знающей существенно меньше, чем ее ребенок (воспитанник детского сада или ученик школы), но всегда желающей учиться, как в рассказе Житкова «Цветок»[1341]. Ребенок выступал для мамы проводником в новый просвещенный мир. Черно-белые графические рисунки Р. Великановой к рассказам Житкова изображали женщин в платках, создавая образ «закрепощенной», «невежественной» женщины: не передовой делегатки или бравой работницы фабрики, а домохозяйки, всецело посвятившей себя детям. «Сбрасывание платка» в 1920–1930-х годах в буквальном смысле символизировало переход женщины из «темноты и невежества» к радостям свободной и осмысленной жизни. Для принятия нового образа нужно было отказаться от прежних представлений о роли и месте женщины в обществе и выйти из круга исключительно домашних обязанностей, т. е. отправиться на работу. Это и сделала героиня рассказа Р. А. Энгель.
Книга Энгель «Люлик в детском саду»[1342] и образ матери в ней были высмеяны С. Я. Маршаком на совещании по детской литературе, проходившем в январе 1936 года. Маршак обратил внимание на сюжет книги, который напоминает хоррор:
Мать привела Люлика в детский сад и ненадолго оставила его во дворике у кучи песка. Ребенок соскучился без матери и пошел ее разыскивать. И что же? В первой комнате его без всяких разговоров остригли наголо, во второй комнате забинтовали с головы до ног. Потом он прогулялся по всему детскому саду, выпустил из коробки живых лягушек, прошелся по коридорам, и никто его даже не остановил и не заметил. Ходит себе мальчик и ходит. ‹…› Выходит, что детский сад — это что-то вроде мясорубки. Попал в воронку, и тебя уже закрутило[1343].
В произведении вновь возникает частый в детской литературе образ отсутствующей матери: портрета мамы нет в тексте, и мы понимаем, что она очень занята. Зато мальчик встречает других женщин, которых мы видим его глазами. Это повара в детском саду: «три толстухи с засученными рукавами, похожие друг на друга, как три одинаковые чайные чашки»[1344] и музыкальная работница: «…перед пианино сидела какая-то тетя. ‹…› И Люлику ужасно захотелось самому ходить под музыку, махать флажком, слушаться команды удивительной пианинной тети»[1345].
На обложке книги Энгель художник В. Ф. Бордиченко изобразил счастливую маму, которая держит за руку своего оглядывающегося на игрушки сына. Советская мама счастлива, потому что ей удалось договориться с заведующей детским садом о месте для Люлика. Однако в журнале «Детская литература» была напечатана разгромная рецензия «Против формализма и штампа в иллюстрациях к детской книге», в которой безымянный автор раскритиковал иллюстрации Бордиченко[1346]. Книга Энгель больше не переиздавалась, но осталась в истории детской литературы как произведение, описывающее преимущества яслей и детского сада для подрастающего поколения и для работающих мам.
Дополняют коллективный портрет женщины-матери образы матерей-старушек, в изобилии присутствующие в сборнике детских стихов, выпущенном в «Детиздате» в 1939 году Ленинградским домом литературного воспитания[1347]. В представлениях юных поэтов (Анатолия Чепурова, Абрама Плавника, Юрия Капралова) мать — это женщина, прожившая 40–50 лет, уже старушка, а ее седина — показатель глубоких переживаний и страданий. О том, как важен образ страны-матери (о котором шла речь выше) для сознания молодого поколения, свидетельствует уже первое стихотворение сборника — «Песня молодости» Юрия Николаева, в котором большая многонациональная страна сравнивается с любящей матерью: «Будет страна, как счастливая мать, / Юность в колонны труда принимать»[1348]. Так показано, что образ мужественной, мудрой матери, всегда готовой помочь и верящей в своих детей, чрезвычайно важен для нового человека, строителя социализма.
Помимо образа матери, в детской книге 1930-х годов присутствует не менее значимая фигура бабушки. Кроме классических — родных, теплых — образов старушек, нянчащих внуков (стихотворения «Бабушка» Е. Ровинской и З. Александровой[1349], рассказ И. Кипниса «Кругосветное путешествие бабушки Кейли»[1350]), книги «Детгиза» населяли и иные пожилые героини. Всех их объединяет общее свойство: старые женщины — из другого поколения и по сути из другого мира — в советской детской книге занимают активную позицию и стремятся влиться в новые реалии.
Бабушка без внуков, «удивительная старушка», рассказывающая о жизни при крепостном праве, изображена в книге Т. М. Фарафонтовой «Крепостная бабушка». Книга впервые была издана в 1926 году и затем неоднократно переиздавалась[1351]. Такая растиражированность книги позволяет говорить об определенном социальном заказе на нее и о политическом значении подобного рода изданий.
Перед читателем возникал образ главной героини: сначала маленькой девочки-сироты, потом крепостной девушки, страдавшей от капризов барыни, затем женщины, потерявшей своих детей, и, наконец, старушки, прожившей сложную, но очень интересную и поучительную жизнь. Несмотря на все тяготы и несчастья, Мария Ивановна сохранила бодрость, жизнерадостность, желание быть полезной. Вся книга проникнута жизнеутверждающим пафосом. В издании был приведен фотографический портрет девяностолетней «удивительной старушки» и даны фотомонтажи и коллажи, иллюстрирующие быт царской России.