Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 111)
Следует принять во внимание тот факт, что за несколько лет — с конца 1920-х до 1935 года — Городецкая постепенно отходит от запретной в русской литературе (вернее, той ее части, что бесспорно входит в канон) телесно-интимной тематики и погружается в анализ философско-религиозных вопросов, о чем свидетельствует, например, цикл рассказов «Из жизни Кати Белосельской»[1616], опубликованных в газете «Возрождение» с 1932 по 1935 год. Если указать на этот перелом в творчестве писательницы и уделить должное внимание хронологическому фактору, мы получим дополнительный аргумент в пользу того, что ярлык «женско-дамского письма» крайне утрирован, однобок и совершенно не отражает творческих взглядов и устремлений Городецкой.
Перемены в творчестве писательницы были, вероятно, подготовлены сложным духовным кризисом. Во второй половине 1920-х годов Надежда Городецкая являлась деятельной участницей Религиозно-философской академии Н. А. Бердяева, с которым вела переписку. Именно ему адресованы пронзительные строки: «Ведь не могу же я, в самом деле, считать целью своей жизни писание посредственных книжек. Семья не удалась. Это все отчасти хорошо»[1617]. В цитате угадываются как отголоски личной драмы[1618], так и требовательно-суровое отношение к своему литературному таланту.
Городецкая участвовала также в жизни православного прихода в Париже, а Лев Жилле, православный священник прихода, остался на всю жизнь ближайшим другом писательницы. Наконец, еще один «близкий друг и единомышленник»[1619] Городецкой Всеволод Фохт, знаменитый организатор франко-русской студии, в которой Городецкая активно участвовала, «принял монашество ‹…› и стал секретарем патриарха Антиохийского в Дамаске»[1620].
Глубинное проникновение в религиозные вопросы прослеживается и в публицистике Городецкой[1621]. В цикле рассказов «Из жизни Кати Белосельской» возникает четкое противопоставление двух сторон жизни главной героини: утром и днем читатель имеет дело с Катюшей, тоскующей по России с ее грустными музыкальными напевами; вечером же она превращается в Кити Бель[1622] — солистку мюзик-холла, живущую ночной жизнью, полной опьянения, ярких огней, зажигательных мелодий и удовольствий. Таким образом, модернистскому образу
Религиозно-духовную проблематику и подобное разрешение конфликта «мирское — телесное», «небесное — духовное» (обращение к религии, уход в монастырь) мы находим и в других рассказах Городецкой: «Счастье» (1932), «Женевьева» (1933), «Вечный обет» (1933), «Родина» (1934). Важно также упомянуть статью писательницы, посвященную актрисе Еве Лавальер, с красноречивым заголовком «От сцены к монастырю. Путь к вере» (1933). Становится очевидно, что уже в самом начале 1930-х годов Городецкая была погружена уже не в любовную тематику и «дамские» метания, а в религиозные вопросы и духовный поиск единственно правильного пути.
В таком случае совершенно не удивительна реакция писательницы на публикацию скандального романа Е. В. Бакуниной «Тело» (1933). Как и З. А. Шаховская, написавшая отзыв на роман на французском языке, Городецкая не приняла откровенность Бакуниной, ее «корявый», неряшливый русский язык, не приспособленный к передаче телесного[1624]. Правда, в отличие от Шаховской, Городецкая сочувствует сбившейся с духовного пути героине Бакуниной и жалеет «бедное человеческое тело, которому суждено состариться и умереть»[1625]. Если Бакунину в романе интересовало настоящее, живая человеческая плоть и размышления о женском теле, желаниях и удовольствиях, то Городецкая в своей рецензии размышляет о вечном, духовном, эссенциализирует русский язык, наделяя его перманентными характеристиками (духовные и экзистенциальные вопросы, неприспособленность к описанию телесно-физиологической сферы).
Если в начале своего творческого пути писательница готова была понять и принять телесные муки и страдания плоти, поднимать вопросы о роли и месте женщины в браке, то после ее философско-религиозного переворота эти темы, как мы видели, теряют для нее свой смысл и остроту. Таким образом, нужно обязательно принять во внимание смену угла зрения в художественных текстах Городецкой и отметить переход от телесного, интимного, мужского/женского к противопоставлению сферы телесного/мирского/порочного миру духовному, чтобы воссоздать во всей сложности и противоречивости эволюцию взглядов писательницы и окончательно убедиться в приблизительности и карикатурности поспешного и однозначного прочтения ее литературного наследия.
В заключение нельзя не упомянуть о работе Городецкой над книгой, посвященной жизни и творческому пути З. А. Волконской (1792–1862). Этот труд был начат исследовательницей в 1950-х годах: первая версия книги на французском языке написана в 1958-м, о чем свидетельствует переписка Городецкой с Андре Мазоном (декабрь 1958 года), директором парижского Института славистики[1626]. Поскольку Городецкая жила и работала в Англии, а французские издательства по финансовым соображениям не были готовы к публикации такого рода текста, Городецкая перевела книгу на английский язык. При этом, как следует из переписки Городецкой с коллегами и издателями, книга была не просто переведена, а почти переписана на английском языке к 1963 году[1627]. В 1975 году Городецкая, уже будучи почетным профессором Ливерпульского университета, все еще задается вопросом о том, продолжать ли ей работу над книгой, пытаться ли ее опубликовать или нет. Ответ исследовательницы — однозначный, с нотками императива: «непременно писать»[1628].
С чем связана такая преданность делу, такое неодолимое желание опубликовать книгу во что бы то ни стало? Во второй половине жизни Городецкой наблюдается противопоставление прошлого настоящему; французского периода творчества — английскому; «ветоши» и кучи «статеек»[1629] о русских эмигрантах — книге о княгине Волконской. Вот что она пишет своему литературному агенту Джеральду Поллинджеру в 1964 году:
Во французских журналах речь идет о моей художественной прозе, которую я писала в ранней молодости. Смотрю на эту ветошь, и это наводит меня на мысль о том, насколько беспорядочной была моя жизнь. Ведь в тот момент, когда выходила книга
Эта маленькая цитата свидетельствует о том, что, во-первых, с годами Городецкая все меньше ценила свое художественное творчество французского периода, воспринимая его скорее как своеобразный каприз молодости. О суровом отношении к своему литературному труду она, как мы помним, писала еще Бердяеву. Во-вторых, этот отрывок из письма указывает на ироническое отношение к собственным успехам и переменам в жизни: будто это не сама писательница распоряжается своей жизнью, а (счастливый) случай управляет ее судьбой, сопутствует ее путешествию «в море без компаса». Как здесь не вспомнить о «несквозной нити» — метафоре эмигрантского существования!
Книгу о Зинаиде Волконской, занимавшую мысли писательницы и исследовательницы в течение более чем тридцати лет, можно считать одним из главных трудов Городецкой. Почему для нее была так важна эта работа? Выскажем предположение о том, что Волконская является своеобразным «двойником» Городецкой, а ее жизнь и творчество соединяют в себе целый ряд ключевых для исследовательницы вопросов, а именно: культурный статус женщины-творца; соотношение большой и малой литературы (поэтическая значимость художественного творчества); жизнь в многонациональной и мультилингвистической среде; эмиграция, ссылка, жизнь вдали от России; религиозные искания. Книга Городецкой так или иначе была посвящена всем этим вопросам, которые в наше время являются абсолютно закономерными, важными и современными. К сожалению, несколько десятилетий назад, вплоть до самой смерти Городецкой, эти вопросы не воспринимались всерьез различными издателями и литературными агентами. Приведем в качестве примера суждение Д. Тодда, одного из английских издателей, который считал книгу о Зинаиде Волконской не более чем «сноской к большой истории»[1631].
Подводя итоги всему вышесказанному, нужно еще раз задаться вопросом: какое прочтение творчества Городецкой предлагает нам традиционная история литературы? Пути два: один — забвения и неизвестности, другой — типичная модель «женско-дамского» творчества. Такая интерпретация обусловлена как русской критической традицией, так и «негативным» семиотическим подходом при прочтении текстов «эмигрантских дочерей» в 1920–1930-х годах.
Нам представляется важным воссоздать во всей полноте и противоречивости творческий путь Городецкой: от первых робких попыток заговорить об интимном, телесном, запретном, неназываемом как на тематическом, так и на лексическом уровне (одинокие, неверные, терзаемые сомнениями и плотскими томлениями героини), до полного философско-религиозного переворота во взглядах и литературном творчестве (появления героини-монахини). Важно понять, что поверхностная и однобокая этикетка «дамского» письма никоим образом не соответствует проделанному Городецкой пути, необходимо настоять на недооцененности ее исканий и неполном прочтении ее литературного наследия критикой.