Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 109)
11 марта 1948 года Берберова пишет, что Бунин «совсем окончательно выжил из ума», восклицая: «Жаль, что он не умер два года назад!» В ответном письме от 20 марта Кузнецова вновь ни словом не отзывается на это заявление. После этого она отправляет Берберовой поздравительную пасхальную открытку (27 апреля) и пять оставшихся без ответа писем (от 4 мая, 27 сентября, 3 и 10 октября, 10 ноября); можно, впрочем, предположить, что ответные письма либо не сохранились, либо были уничтожены адресатом. Последующие письма Берберовой к Кузнецовой обретают все более деловой характер, касаясь, главным образом, литературных дел, и в 1960-х годах переписка практически прекращается[1580].
Не исключено, что между Берберовой и Кузнецовой произошел неявный конфликт, вызванный несовпадением их натур и основополагающих жизненных установок, со временем сделавшимся непреодолимым. Кроме того, негативную роль могло сыграть упрощенное, основанное на сложившемся еще в 1920-е годы стереотипе, представление Берберовой о складе личности Кузнецовой, обусловившее выбор эпистолярных стратегий — слишком прямолинейных, маскулинно-авторитарных, в ряде случаев откровенно агрессивных. Позволю себе предположить, что не последнюю роль в расхождении писательниц сыграли не прекращавшиеся нападки Берберовой на Бунина и нежелание Кузнецовой окончательно принять ее сторону. Несмотря на неоднократные уступки и мелкие ситуативные предательства, Кузнецова в конце концов сделала свой выбор, и он оказался не в пользу Берберовой, — как, впрочем, некогда Берберова сделала выбор не в пользу Гиппиус. С другой стороны, нельзя не учитывать становившихся все более резкими отзывов Буниных о Берберовой в письмах к Кузнецовой и Степун конца 1940-х — 1950-го годов. Оказавшись в весьма затруднительной ситуации и не имея намерения прерывать отношения с Буниными и противопоставлять себя общественному мнению значимых для нее кругов как Парижа, так и Нью-Йорка, Кузнецова, вероятно, приняла решение, казавшееся ей меньшим злом с точки зрения возможных последствий.
Творческий путь Надежды Городецкой
От «дамского» романа к религиозно-философским исканиям?
Надежда Даниловна Городецкая (1901–1985) — представительница первой волны русской эмиграции во Франции. Наряду с Н. Н. Берберовой, Г. Н. Кузнецовой, И. В. Одоевцевой[1581] и целым рядом других, менее известных литературных деятельниц[1582], она принадлежит к «молодому» («младшему»)[1583] поколению русских эмигрантских писателей, является так называемой «эмигрантской дочерью»[1584]. С 1924 по 1934 год она жила во Франции, активно участвовала в культурной жизни русского Парижа: писала на русском и французском языках (статьи, художественные тексты), переводила, выступала на заседаниях различных литературно-культурных групп и организаций («Кочевье», Франко-русская студия). С 1934 года и до конца жизни Городецкая работала в Англии: защитила диссертацию по философско-богословской проблематике, работала в Оксфордском университете, а затем долгое время возглавляла кафедру славистики в Ливерпульском университете. С середины 1930-х она почти перестала писать и публиковать художественные тексты и полностью посвятила себя научной и преподавательской деятельности. Надежда Городецкая завершила свою карьеру в качестве почетного профессора Ливерпульского университета.
Сегодня ее имя — скорее забытое — известно лишь узкому кругу специалистов. Тем не менее необходимо принять во внимание двойственность литературного статуса писательницы, а именно напряженность между неизвестностью ее творчества и возрождением интереса к ее литературному наследию. Об этом красноречиво свидетельствует издание сборника ее сочинений А. М. Любомудровым в 2013 году.
А. М. Любомудров, как и английская коллега Городецкой Элизабет Хилл, придерживается мнения, что она «забытая сегодня писательница»[1585], что ее жизненный путь, «незаметный»[1586] и «кажется менее ярким, чем у многих ее известных соотечественниц»[1587]. Отчего у исследователей и читателей возникает ощущение незамеченности и неяркости, связанное с именем Городецкой? И можно ли считать неудавшимся ее, казалось бы, незаурядный и своеобразный творческий путь?
Если дать скорый и поверхностный ответ, то с этими выводами можно согласиться. Одна из главных причин забвения Городецкой-писательницы кроется в том, что ее имя так или иначе связывалось критикой преимущественно с женской литературой и «дамским» романом, а значит, автоматически выпадало из первого ряда имен русской литературы. И даже тот факт, что со временем Городецкая стала защитницей традиционных ценностей русского литературного канона (в своих произведениях она поднимала вопросы души и духа, выказывала чувство ответственности, присущее русскому писателю, поднимала экзистенциальные проблемы и т. д.)[1588] и серьезным ученым[1589], не оказал существенного воздействия на ее репутацию в России. Правда, здесь важно помнить не только о предвзятости в оценках критикой женского творчества, но и о сложных и противоречивых отношениях, складывавшихся между СССР и представителями русской эмиграции, о враждебности к творчеству эмигрантов и невозможности открытого изучения их литературного наследия. Так что внимательному прочтению литературных текстов и научных трудов Городецкой в СССР препятствовал и ее статус женщины-писательницы, и существующая литературно-критическая традиция, а также и ее положение эмигрантки. К тому же Городецкой так и не удалось опубликовать книгу о жизни и творчестве Зинаиды Волконской, над которой она работала в Англии в течение почти 30 лет[1590]. Таким образом, одна из главных ее книг осталась неизвестной.
В данной статье мы предлагаем воссоздать новый образ Надежды Городецкой, отличающийся от сложившегося: указать на яркие, индивидуальные черты ее текстов и по-новому посмотреть на ее литературное наследие. Если подумать о полном забвении романов и рассказов Городецкой на протяжении десятилетий, вплоть до 2013 года, то можно сделать вывод о том, что из истории русской литературы, опирающейся на большой литературный канон, постепенно стерлась разнородность оценок эмигрантской критики. Нам представляется важным отметить тот факт, что романы писательницы прочитывались критикой преимущественно в рамках заранее выработанной системы критериев оценки: при таком подходе творческие находки писательницы наделялись негативным смыслом или вовсе не были замечены. По этой причине, как это случилось со многими писательницами, Городецкая попала в безымянный сонм забытых творцов.
В размышлениях о статусе женщины-писательницы в эмиграции, о женском творчестве и основных тенденциях русской эмигрантской критики необходимо обратить внимание на следующие ключевые вопросы: выстраивание властных и иерархических отношений в литературной среде; ориентация на литературный канон и сохранение русской культуры в эмиграции; маргинализация женского литературного творчества в эмиграции, снисходительное к нему отношение[1591].
Как мы уже отмечали, в первой половине 1920-х годов Н. Д. Городецкая была начинающей писательницей, принадлежащей к молодому поколению эмигрантских авторов. Если исходить из заданной критиками системы координат, ее литературный статус был крайне непрочным и зыбким: второстепенное положение по отношению к старшему поколению накладывалось на второстепенное положение «эмигрантских дочерей» по отношению к «эмигрантским сыновьям». Краткое размышление одной из героинь Городецкой красноречиво свидетельствует о положении вступающих на творческий путь писательниц в эмиграции: «Критика поразилась мужской манере молодого автора, резкости характеров. Никто не отметил того, что самой Ирине казалось наиболее ценным…»[1592] Это почти документальное свидетельство красноречиво указывает на одно из главных художественных достоинств молодой эмигрантской писательницы с точки зрения критики — мужскую манеру письма.
Об этом свидетельствует и ряд статей эмигрантских критиков. Если, например, П. М. Пильский однозначно выделяет «женский» и «жено-мужской» типы творчества, то В. Ф. Ходасевич описывает скорее недостатки и слабые стороны «женской» поэзии, тем самым указывая на ее второстепенное положение по отношению к «поэзии в точном смысле этого слова»[1593]. По мнению Пильского, если мужскому типу творчества сопутствуют такие характеристики, как серьезность, ответственность, логика, прямота, смелость, честность, «низкий мужской голос»[1594]; то женскому письму соответствуют молодость и неопытность, наивность, стремительность, «эмоциональная подвижность»[1595], непредвиденность, немотивированность. Неслучайно к мужскому типу письма разные критики относили художественные тексты Нины Берберовой, одной из самых известных писательниц молодого поколения — быть может, самой известной еще и потому, что ее «мужская манера» письма[1596] выделялась критикой как неоспоримое художественное достоинство. К женскому типу творчества причислялись как поэтические, так и прозаические тексты Ирины Одоевцевой, Галины Кузнецовой, Екатерины Бакуниной, Надежды Городецкой и целого ряда других авторов.