Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 104)

Нина Луговская (1918–1993) — младшая дочь бывшего левого эсера Сергея Рыбина-Луговского — с перерывами писала свои дневники с 1932 по 1937 год, когда она вместе со всей семьей была арестована и осуждена по групповому делу «участников контрреволюционной эсеровской организации». Отец был расстрелян; Нина, ее старшие сестры и мать приговорены к пяти годам лагерей.

Дневник Нины — во многом типичный девичий дневник, где автор боится быть застигнутым за описанием самого сокровенного и одновременно жаждет быть услышанным. Страницы дневника заполнены самокритикой, тоской по совершенству, саморефлексией, подростковым протестом. Нина бунтует против учителей, родителей и общества. Правительство она называет «кучкой подлецов», большевиков — «сволочами», «ненавистными мерзавцами», Сталина — «диктатором, мерзавцем и сволочью, подлым грузином, калечащим Русь» (запись от 24 марта 1933 года)[1528]. Именно этот бунт подростка против советской действительности сделал дневник Нины Луговской популярным на Западе.

«Советская Анна Франк» — так будут называть ее во всем мире. Дневник будет переведен на двадцать языков, претерпит множество переизданий, будет рекомендован для чтения в школах, дети других стран станут участвовать в национальных конкурсах сочинений на тему «Nina Lugovskaya». И только в России о судьбе школьницы-политзаключенной будут знать лишь некоторые специалисты, –

напишет журналистка Наталья Радулова[1529].

Однако в изданном в России целиком, а не в виде компиляции наиболее выразительных фрагментов, дневнике Нины Луговской политические инвективы занимают не слишком много места. Как уже было отмечено, это довольно типичный дневник молодой девушки, цель которого «самостоятельное построение собственной личности»[1530]. Оно осуществляется и через фиксирование мелочей повседневности, и через подробное до утомительности описание девичьих увлечений, и через иногда наивный, но порой очень глубокий самоанализ и яростные самобичевания. Перечитав свой ранний дневник в 1936 году, Нина самокритично напишет: «…мне, признаться, стыдно стало: пессимизм и мальчики, мальчики и пессимизм» (запись от 27 июня)[1531].

Но для исследователя, желающего понять, например, какие модели женственности были актуальны и важны для неглупой, начитанной, способной к саморефлексии девочки 1930-х годов, жившей в советской Москве, дневник со всем его сумбуром и противоречивостью (и именно потому) — ценнейший источник.

Автор дневника — девочка 1918 года рождения, то есть представительница первого советского поколения. Она учится в обычной столичной школе, испытывает влияние отца и матери — людей левореволюционных убеждений, но читает, как можно видеть из дневника, не советские газеты и книги, а в основном классику (особенно часты ссылки на книги М. Ю. Лермонтова, И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, И. А. Гончарова).

Во время ведения дневника Нине 15–17 лет, и она переживает период поиска Я, собственной идентичности, и в том числе, а может, и прежде всего — гендерной, что характерно для большинства девичьих дневников. Довольно много записей непосредственно посвящено размышлениям о том, что значит быть женщиной, как определить свою женственность, какие модели женственности принять за образцы. Путь осознания собственной гендерной идентичности связан с процессом гендерной социализации, т. е. приучения или принуждения к исполнению предписываемых гендерных стандартов со стороны родителей и школы. Очень важными являются и отношения с подругами, которые выступают, по выражению психоаналитиков, «в качестве ‹…› отражающих объектов»[1532]. Не менее существенную роль играет и рефлексия над зафиксированными в культурном коде гендерными ролями.

15 декабря 1933 года Нина пишет в дневнике:

Мне очень часто хочется узнать, что думают другие женщины и девочки, тогда бы я окончательно поняла себя. Мы, женщины, не знаем себя, потому что нам не у кого подучиться. Все великие писатели — это мужчины, и, описывая женщин, они смотрят исключительно со своей точки зрения, они нас не знают. А мне так необходимо часто знать мысли женщин, их желания и потребности[1533].

Проанализируем, как процесс гендерной идентификации отражается в дневнике Ниной Луговской, т. е. как в дневниковом дискурсе происходит поиск и выбор подходящих моделей фемининности.

С одной стороны, очевидно, что для Нины важны и влиятельны весьма традиционные патриархатные модели женственности: женщина как украшение жизни мужчины, женщина-соблазнительница и/или милашка, кроткая. Автор дневника не раз пишет об очаровании расцветающей женственности, о желательном для женщины умении очаровывать и властвовать. В своих подругах Мусе и Ире Нина видит «идеальное» воплощение этих типов женственности, вычитанных из русской классики и женских романов[1534]. Муся — «ангорская кошечка», милая, наивная, глупенькая, бессодержательная, «душечка», а Ира — своевольная капризница, женщина-вамп:

Муся ‹…› так всегда нежна и ласкова. Я ее люблю, ее маленькую и изящную фигурку, хорошенькое и нежное лицо, розовые щеки и свежий мягкий ротик. ‹…› Ее болтовня иногда раздражает, так она пуста, бессодержательна и неинтересна, но Муся живет этим…[1535];

Ира — подчиняющая себе натура, она не любит слушаться, а любит, когда слушают ее. Это выдающаяся девочка, она интересна, умна и очень развита, настойчива до упрямства и по-женски своевольна и капризна, что, в общем, дает пленительное ощущение для мужчин и привлекательное — для женщин (запись от 7 апреля 1935 года)[1536].

Нина Луговская много раз признается в дневнике в том, что завидует подругам и другим женственным очаровательницам и хотела бы быть такой же, но не может, потому что Бог не дал ей красоты, изящества и легкости: «В своих мечтах я представляю себя веселой и жизнерадостной девушкой, полной веселья и огня, полной жажды жизни и счастья, а главное — хорошенькой (не смейтесь, пожалуйста)» (запись от 2 июня 1933 года)[1537].

Себя Нина изображает в дневнике с беспощадной критичностью, во многих записях подробно описывая свое, как ей представляется, «уродство»: большие руки, сутулую фигуру, широкую кость, низкую талию,

большой, но далеко не благородный лоб, очень широкие и короткие брови, маленькие кошачьи глаза (зеленые было бы слишком красиво), злые или не выражающие ничего и имеющие при этом такой недостаток, который нельзя скрыть и который изуродовал мою душу[1538], немного вздернутый нос и большие толстые губы, несколько мясистые (запись от 27 июня 1936 года)[1539].

Те детали, которые повторяются в многочисленных дневниковых самоописаниях, складываются в нечто противоположное образу той «женственной женщины», которая в романах классической русской литературы увидена восхищенным и одобряющим мужским взглядом. Несовпадение с этим образцом фемининности вызывает у Нины две реакции. С одной стороны — чувство отчаянного дискомфорта от собственной неполноценности, ненормальности по сравнению с другими женщинами, которые рассматриваются как гомогенная мы-группа:

И кроме того, я с головы до ног женщина. Не дать женщине красоты и обаяния — это насмешка, что ни говори, ведь у женщины крупнейшее место занимает почти безотчетное, всюду преследующее ее желание нравиться, и даже тому, кого не любишь, кто неприятен (запись от 14 марта 1935 года)[1540].

С другой стороны, в рассуждениях Нины есть и попытка дистанцироваться от этого круга стереотипных «женственных женщин» в качестве другой, не такой, как они:

Я лично представляю собой бесконечную путаницу и хаос всех желаний и потребностей, как мужчин, так и женщин. И (надо поставить в заслугу) страшно презираю последних за их глупость и бессилие выйти из-под власти мужчин и перестать быть рабынями, за что-то специфически женское (запись от 15 декабря 1933 года)[1541];

Для женщины важна очень наружность, все они до пошлости одинаковы в своем желании нравиться, любить и быть любимой. Это нельзя осуждать, потому что это естественно. Я подобных вещей делать не могу, если б даже было бы желание, я уродлива и слишком самолюбива и горда, чтоб получать отказы и насмешки (6 апреля 1935 года)[1542].

Впрочем, сопоставление себя и «правильных» женщин, вызывая бурную эмоциональную реакцию, одновременно приводит Нину к мысли, что можно обсуждать и осуждать не только свое несоответствие этой модели фемининности, но и саму модель, и пытаться найти для себя другую, более подходящую.

В качестве последней в дневнике рассматривается, например, модель «мальчиковой» девочки, пацанки, которая соотносится с довольно распространенной в годы революции и Гражданской войны практикой «революционного трансвестизма»[1543], порождавшей тип асексуальной женщины-товарища, братишки, запечатленный, например, в образах Ольги Зотовой из рассказа А. Н. Толстого «Гадюка» (1928), женщины-комиссара из «Оптимистической трагедии» (1932) Вс. В. Вишневского или Вавиловой из рассказа «В городе Бердичеве» (1934) В. С. Гроссмана. В 1930-е годы этот тип женственности трансформировался в образ девушки-спортсменки, физкультурницы, занимающейся военизированными видами спорта. Подобных мужественных и крепких девушек можно было постоянно видеть на физкультурных парадах, на плакатах и журнальных обложках того времени. «Такие черты, как выносливость, физическая сила, ловкость, упорство, стойкость, героизм также сближали этот тип женственности со сферой мужского», — отмечает историк Ольга Никонова[1544].