Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 106)
Если попытаться проанализировать записи дневника, обсуждающие проблему собственной гендерной идентичности, диахронически, то мы не сможем обнаружить никакой последовательности, никакого логического «прогрессивного» движения от одной модели фемининности к другой. На всем протяжении дневникового текста (1933–1936) автор мечется между разными моделями: ее влечет мечта о разумной свободной независимой жизни «новой женщины», но ей хочется и женского счастья, — счастье же, как внушают ей романы, подруги и даже отец, бывает только на проторенных путях материнства или победительной женственности, которая не рефлексирует, а принимает неравенство как должное и извлекает из него выгоду:
Я кручусь между двух пристаней: к одной тянет рассудок, к другой — все остальное. Эти пристани — наука и флирт. Никто не понимает меня, да и никто бы не понял, если б я все рассказала. Всяк на свой аршин меряет! А решить что-нибудь надо: или туда, или сюда (запись от 16 октября 1935 года)[1557].
Выход из внутренней сумятицы Нина находит в своем девическом дневнике такой, какой находили многие девушки и до нее. Она обозначает себя как «странную» женщину, и в этом качестве легализует двойственность и гендерную противоречивость как проявление странности, «нестандартности»:
Я — очень странная, я еще никого не встречала такой. Есть желание нравиться, флиртовать, веселиться, быть женственной и интересной, беззаветно смеяться и шутить, иногда даже говорить глупости, желание заполнять свою жизнь яркими, веселыми и полными жизни минутками. А наряду с этим есть и стремление учиться, есть строгие и упорные мысли о будущем, о цели в жизни, есть резкий и здравый ум, желание найти в жизни что-то серьезное и прекрасное, желание отдать себя науке. Часто я так люблю физическую работу, чтоб почувствовать, как ломит руки и спину, чтоб по телу пробежала усталая истома и оно почувствовало себя таким сильным и молодым, поэтому я люблю спорт, беготню и возню (запись от 6 ноября 1936 года)[1558].
Однако такая «странность» ощущается ею скорее как дефект и проблема, и нечасто в дневнике можно слышать интонацию удовольствия от своей «неопределенной» и неопределимой женственности. Приведенная выше цитата заканчивается так:
Меня до странности не удовлетворяет эта тягучая, однообразная и скучная жизнь, которую я обречена вести и которую или не умею, или не могу разрушить. Часто я начинаю не уважать себя, а это ужасно — не уважать самого себя[1559].
Конечно, случай Нины Луговской, как и любой другой, индивидуален и неповторим. Но, как мне кажется, несмотря на всю уникальность Нининого опыта и несмотря на все «разногласия» с советской властью и маргинальность ее положения, в процессе своей гендерной идентификации, нашедшей отражение в дневнике, Нина попадает в «ловушку», которая будет типичной для многих девушек времен СССР. С одной стороны, на идеологическом уровне декларируются идеи гендерного равенства и равноправия, предлагаются новые модели фемининности («новая женщина» и т. п.), с другой — многие культурные коды, социальные практики и традиции повседневности остаются глубоко патриархатными.
Раздел четвертый
В эмиграции. Западные контексты
Epistolaria как пространство конструирования гендера
Статья является продолжением нашего исследования об эпистолярных стратегиях Зинаиды Гиппиус 1920–1930-х годов, явленных в ее переписке с Ниной Берберовой и Владиславом Ходасевичем[1560] и получивших своеобразное продолжение в переписке Берберовой и Галины Кузнецовой 1920–1950-х годов[1561]. Основной целью статьи является анализ преемственности гендерных стратегий одной из ключевых персон Серебряного века и самых известных представительниц старшего поколения русской литературной эмиграции и их творческой переработки в эпистолярных текстах одной из наиболее значимых писательниц молодого эмигрантского поколения. Иными словами, речь идет о продолжении и переосмыслении традиции и развитии сюжетов, начало которых относится к 1920-м годам.
Хронологические рамки писем Гиппиус к Берберовой — 13 июля 1926 — 29 мая 1939 года, общее количество писем — двадцать пять (к Ходасевичу — более пятидесяти), пик переписки приходится на 1926–1927 годы, т. е. на тот период, когда Гиппиус причисляла Ходасевича и его молодую жену к кругу своих единомышленников и союзников в противостоянии с «Современными записками», «Верстами» и другими «недружественными» изданиями эмиграции. Отметим, что обращение Гиппиус к Берберовой за это время претерпевает трансформацию: от «Нина Николаевна» (13 июля — 12 ноября 1926) до «Нина» (9 сентября 1927 — 26 мая 1930) с нежным вариантом — «Ниночка» в письмах, датированных 15 и 22 октября 1927 года и «Четверг/1927»), сопровождаясь также пространными рассуждениями о разнице между «Вы» и «ты» в письме, написанном 17 октября 1927 года, — и вновь до «Нина Николаевна» в последнем письме от 29 мая 1939 года. Во всем эпистолярном корпусе обращение сопровождается эпитетом «милая» (в письме от 1 сентября 1927 года — ma jolie, т. е. «моя милая»), при этом его эмоциональная и семиотическая нагруженность меняется по мере развития отношений Гиппиус и Берберовой: от официальных к полуофициальным, коллегиально-союзническим, семейно-дружеским, личным, интимным — и вновь к отчужденно-официальным[1562].
С самого начала переписки Гиппиус отчетливо обозначает соотношение профессиональных и гендерных ролей: она обращается к Берберовой как старший коллега к младшему, как опытный и заслуженный писатель и критик с именем к молодому, начинающему, хотя и безусловно талантливому литератору, которому еще предстоит набираться опыта, шлифовать свое мастерство и — едва ли не главное — учиться вырабатывать верную стратегию и тактику в отношениях с коллегами по перу. Тем самым Гиппиус как будто косвенно предлагает Берберовой роль ученицы и возможной преемницы, «примеряющей» судьбу старшей коллеги на себя. Вместе с тем она поучает Берберову и пытается диктовать ей условия, на которых хочет выстраивать отношения, поначалу достаточно мягко, демонстрируя готовность пойти на уступки, затем все более настоятельно и не без доли раздражения, прорывающегося в некоторых пассажах писем к Ходасевичу — пассажах, явно предназначенных для Берберовой. При этом в переписке с Ходасевичем Гиппиус явно противопоставляет, во-первых, два эмигрантских поколения друг другу, во-вторых — Ходасевича Берберовой, пытаясь их разъединить и поодиночке «присвоить», чтобы потом одержать победу над обоими.
Более того, Гиппиус предлагает Берберовой дружбу, но не гендерно нейтральную человечески-творческую, основанную на общности убеждений и позиций, как Ходасевичу, а женско-интимную, в письмах от сентября 1927 — января 1928 года — с выраженным эротическим подтекстом, о чем Берберова впоследствии упоминает в автобиографии «Курсив мой»[1563].
В последнем сохранившемся письме к Берберовой от 29 мая 1939 года Гиппиус, с одной стороны, основываясь на своих воспоминаниях, объединяет Берберову с Ходасевичем; с другой — отталкиваясь от амбивалентной гендерной природы Берберовой, сближает ее с собой, поскольку в каждой из них есть некое «лишнее» (т. е. чрезмерное. —
Берберова хорошо усвоила уроки Гиппиус и творчески переработала ее стратегию, воспользовавшись ею в своих отношениях с Г. Кузнецовой, о чем прямо свидетельствует их переписка 1920–1950-х годов и косвенно — самые знаменитые эго-тексты обеих: «Курсив мой» и «Грасский дневник». Очевидно, что Гиппиус и переписка с нею подспудно присутствуют в сознании Берберовой, в послевоенные годы явно претендовавшей на роль если не такую же, то как минимум сопоставимую с той, которую играла ее старшая современница в предшествующие десятилетия, включая доэмигрантский период. Подтверждением подобного допущения можно считать пассаж из письма Берберовой к Кузнецовой от 13 января 1948 года, в котором имя Гиппиус — единственный раз — упоминается прямо. Берберова сообщает, что секретарь Мережковских В. Злобин пишет «книгу о Д<митрии> С<ергеевиче> и З<инаиде> Н<иколаевне> и хочет хоть кому-нибудь прочесть написанные главы», поясняя: «Хоть кому-нибудь — значит мне» — тем самым явно претендуя на роль не только близкого к Гиппиус человека, но и ее прямой преемницы.
Насколько можно судить по сохранившимся письмам, переписка с Кузнецовой началась в 1928 году письмом последней[1564], поддерживалась до 1930-го с перерывом на полтора десятилетия, возобновилась по инициативе Берберовой в 1946 году и довольно активно продолжалась до начала 1950-х[1565], охватив таким образом две разные эпохи как жизни обеих участниц, так и эмигрантской и мировой истории. Пик переписки приходится на 1946–1948 годы, после чего она заметно утрачивает интенсивность. К этому времени Берберова, во-первых, окончательно поняла бесперспективность надежд на возможное сотрудничество с немецкими изданиями/издательствами и на «гастроли» в Германии; во-вторых, приняла решение покинуть Европу и начала хлопоты о переезде за океан. Кузнецова и Степун пришли к такому же решению, поэтому значительная часть переписки конца 1940-х — начала 1950-х посвящена планам переезда и устройства на новом месте. Кузнецова и Степун покинули Европу раньше, чем Берберова: письмо Кузнецовой от 12 января 1950 года написано уже из Нью-Йорка; судя по ответному письму Берберовой от 15 января того же года, за некоторое время до их отплытия за океан переписка временно прервалась и возобновилась далеко не сразу после устройства Кузнецовой и Степун на новом месте.