Анна Ольховская – Лабиринт отражений (страница 42)
По мраморной щеке — Алина была изображена на памятнике в полный рост. Игорь расстарался, заказал шикарное надгробье. Откупился и вычеркнул из жизни, постарался забыть.
Могилу дочери, судя по цветам, навещала только Светлана. Или кто-то другой приходил без цветов, потому что в мраморной вазе стояли только те, что приносила мать.
Раньше этот мраморный пантеон, по сути — беседка из мрамора — немного напрягал Светлану, казался слишком пафосным для ее девочки. Позже она оценила возможность сидеть у могилы столько, сколько требует душа, не зависеть от погоды. Дождь ли, снег — все это теперь не мешало общению с дочерью, и Светлана порой несколько часов проводила здесь, делясь с Алиной наболевшим.
Осенью сидеть на мраморной лавке стало холодновато, и Светлана начала брать с собой плед и термос с горячим чаем. Могила Алины была немного в стороне от центральной аллеи кладбища, по периметру ее укрывала живая изгородь из туй, так что общению матери с дочерью никто не мешал.
И сегодня никто не помешает, тем более что перед Новым Годом посетителей на кладбище было, мягко говоря, немного. Предпраздничные хлопоты не оставляли места для тоски по ушедшим. Да и холодно, плюс накануне снега намело, а работники кладбища не спешили расчищать всю территорию, прогнали трактор только по центральной аллее, дальше — сами.
Сами так сами.
Ноги проваливались в снег выше колена, идти было тяжело, ботинки, не предназначенные для ходьбы по снежной целине, обиделись на столь бесцеремонное отношение и мстительно нагребли внутрь снега. Ага, получила, бестолочь! В другой раз будешь головой думать, и обувь более подходящую надевать! А сейчас — развернулась и марш домой, носки вон насквозь промокли, пальцы ног начинают неметь. Так и до воспаления легких недалеко, и обморожение…
Стоп! Ты куда прешься? Совсем с ума сошла? Тебе же сказано — возвращайся! Ну все. Приплыли.
Вернее, пришли.
В общем, когда Светлана добралась до могилы дочери, в ботинках ощутимо хлюпал растаявший снег. Но ее это не напрягало, простудиться не успеет. Улыбнулась мимолетно — надо же, какая ерунда в голову лезет. Она сюда пришла, чтобы остаться. Насовсем.
Будь мороз посильнее, она бы и попрощаться с дочерью не успела, а так — всего-то минус пять. Есть время поговорить, рассказать последние новости, объяснить свое решение, попросить, чтобы дочка встретила ее там, в конце сияющего тоннеля.
И Светлана говорила, говорила, говорила…
Плакала, не замечая, что постепенно слезы начинают замерзать на щеках — на поддающихся морозу щеках.
Ноги уже не чувствовала, руки тоже стали непослушными. Неудержимо потянуло в сон. Ну вот и все, кажется…
Светлана улыбнулась дочери:
— Солнышко, я иду к тебе…
Показалось, что Алина смотрит на мать с испугом, словно просит одуматься. Глупости, реально показалось, она ведь все объяснила дочери, Аленька умничка, она должна все понять, она…
Ой, а вот и она!
Светлана радостно улыбнулась, потянулась навстречу дочери, Алина была точно такой же, как в тот ужасный вечер — в том же платье, такая же красивая. Тянула руки навстречу матери, звала, трясла, кричала…
Почему-то мужским голосом. Смутно знакомым голосом, и акцент тоже знакомый:
— Олененок, не спи! Не смей засыпать, слышишь?! Не смей!!!
Олененок?
Но так называл ее только один человек…
Вспомнить, кто именно, Светлана не смогла, не успела — тьма победила.
Глава 39
— Не сходи с ума, Димми! — пренебрежительно усмехнулась Атанасия, явно не воспринимая слова сына всерьез. — Такое ощущение, что передо мной подросток после первого сексуального опыта.
— Правильное сравнение, — одобрительно кивнул Костас. — И весьма точное, если задуматься. Только мальчишка в пик буйства гормонов может принимать столь импульсивные и от этого откровенно глупые решения.
— И что же глупого в моем желании жениться на любимой девушке? — невозмутимо поинтересовался Димитрис.
— В скоропалительности этого решения, — сухо пояснила Атанасия.
— Но прежде всего — в личности твоей избранницы, — добавил Костас.
— А что не так с ее личностью? По-моему, очень красивая личность. Во всяком случае, мне нравится.
— Только клоунаду не надо устраивать, — поморщился отец. — Ты прекрасно знаешь, о чем речь. Не спорю, твоя секретарша действительно очень хороша, неожиданно хороша. — Усмехнулся. — А ведь какой серой мышкой притворялась!
— И это как раз свидетельствует о том, что девица все заранее спланировала, — присоединилась к мужу Атанасия. — А также о том, что она прекрасно знает мужскую психологию. Ну а такое знание приобретается с опытом, большим опытом — если ты понимаешь, о чем я.
— Перестань, — настала очередь морщиться Димитрису. — Никакого опыта у Ники нет, поверь мне. Я, как мужчина…
— Ой, только не говори, что стал у нее первым! — фыркнула Атанасия.
— Хорошо, не скажу, — пожал плечами Димитрис. — Но для меня это было важным.
— Сын, — было заметно, что тема Костасу не особо приятна, но он продолжил, — ты же понимаешь, что операции по восстановлению девственности — не новость…
— Довольно! — спокойствие, так старательно удерживаемое Димитрисом, разлетелось вдребезги. Мужчина с шумом отодвинул стул и поднялся из-за стола — родители позвали его на воскресный обед. — Если не хотите со мной окончательно рассориться — больше ни одного плохого слова в адрес моей невесты!
— Димми, но ты же не всерьез… — а вот теперь Атанасия растерялась.
— Я очень серьезен, мама, — сухо треснул голосом Димитрис. — Серьезен, как никогда. Да, я понимаю, как это выглядит со стороны — мы с Никой вместе, по-настоящему вместе, всего десять дней, и еще рано…
— Не то слово! — Костас смотрел на сына с явным неодобрением. — И рано, и странно, и… Неправильно все это, Димитрис. Такое ощущение, что решил просто отомстить за то, что мы когда-то навязали тебе Дору Ифанидис.
— Отомстить?! Чем?
— Женитьбой на первой встречной.
— На первой встречной с сомнительной репутацией, — поддакнула мать. — Да, воспитывалась эта девица в хорошей греческой семье, но где она родилась и провела первые годы жизни? Кто ее настоящие родители? Чьи гены унаследуют мои внуки? Может, там болезни… Димитрис, не смей уходить, разговор не окончен!
Димитрис не ответил и на окрик матери не отреагировал. Он вообще больше не смотрел на родителей, молча вышел и вскоре под окнами послышался звук заработавшего двигателя.
Тишина, воцарившаяся в гостиной дома Кралидисов, раздраженно ждала, когда удалится и исчезнет и этот звук.
Удалился и исчез. Вот теперь все правильно, теперь тихо. И спокойно. Ну наслаждайтесь же, люди! Почему у вас лица такие перевернутые? Что опять не так?
— Что с ним не так? — повторила за тишиной Атанасия. — Взрослый ведь мужчина, а ведет себя, как капризный мальчишка. Надеюсь, вовремя опомнится.
— Боюсь, что не опомнится, случай безнадежный, — задумчиво произнес Костас.
— Нашел время для шуток!
— А я и не шучу. Наш сын, похоже, влюбился.
— Ну и что? В первый раз, что ли?
— Ты не поняла. Вернее, я не так выразился. Димитрис не влюбился, он полюбил. По-настоящему. Впервые в жизни.
— Надеюсь, ты ошибаешься…
Наверное, сейчас ему следовало злиться на родителей, снова и снова вспоминать, как они отреагировали на его слова, как пренебрежительно отзывались о его любимой, как пытались очернить и унизить Нику. Но он не мог злиться, не получалось — настолько солнечно все было сейчас в его жизни.
Солнечно, радостно, ярко, эмоционально насыщенно. Порой даже страшно становилось — вдруг ему всего лишь снится? И наступит утро, он проснется один, а его любимый Никушонок по-прежнему строгая, безликая, холодная Ника Панайотис, желанная не больше, чем манекен.
Но утро снова и снова заглядывало в окна его дома, и он просыпался, и млел от счастья, ощущая на своей щеке теплое дыхание его девочки.
Его, только его, родителям не стоило даже пытаться заразить его своим скепсисом. Да, он в курсе, что такое гименопластика, и даже была в его жизни такая «девственница», пытавшая таким вот способом превратить интрижку в что-то более серьезное. Но язык тела, интимную опытность операцией не удалить, как ни старайся.
И в том, что он стал у Ники первым, Димитрис ни секунды не сомневался. Да, все случилось очень быстро, в ту же новогоднюю ночь, но они оба меньше всего думали о том, что правильно, а что — нет. Они просто поняли тогда, в ресторане, посмотрев в глаза другу друга, поняли оба, сразу — это ты. Я ждал(а), я искал(а) тебя. Пусть не сразу узнал(а), не сразу понял(а), но это — ты.
И вот уже десять дней они вместе. Первое время практически не выходили из дома, потом все же пришлось вернуться в офис — Бернье один не справлялся.
Оказалось, что и работать теперь стало намного интереснее — когда вместе. Ника продолжала удивлять Димитриса своими способностями, она очень быстро училась, вникала во все нюансы, порой подсказывала смелые и толковые решения.
В общем, стала незаменимой. Во всех смыслах.
И Димитрис понял — именно с этой девушкой он хочет связать свою жизнь, сплести нити их судеб в единое целое, стать отцом ее детей. Чтобы дочери были похожи на маму, а сыновья… пусть тоже на маму, он не против.
Что? За десять дней невозможно узнать человека?
Ну, допустим, человека порой и за десять лет, и за двадцать, и за всю жизнь невозможно узнать, а вот понять для себя, хочешь ли ты быть рядом с этим человеком десять лет, двадцать или всю жизнь, вполне можно и за десять дней.