Анна Ольховская – Лабиринт отражений (страница 31)

— Правильный ответ, — гыгыкнул квадрат сбоку, — сообразительная телка. И ничего такая!

Снежана почувствовал, как потная лапа поползла вверх по ноге, под юбку. Девушка вздрогнула и попыталась сбросить ползущую гадость, но безрезультатно. Впрочем, результат все же был, но не тот, на который рассчитывала Снежана — бугай рядом возбужденно засопел.

Это заметил его коллега и лениво отреагировал:

— Дыня, угомонись. Тебе на работе девок мало?

— Там таких, как эта, нет.

— Угомонись, сказал!

— Ладно, ладно, не психуй.

Лапа переместилась на стол, то, что было к лапе прицеплено, скучающе уставилось в окно, предоставив вести беседу напарнику. Напарник продолжил:

— Сделаешь все правильно — получишь штуку баксов.

— А что от меня требуется?

— Ты должна убедить сестру не возвращаться домой.

Глава 28

Какое оно, счастье?

В юности Ираида была уверена, что счастье — это что-то искрящееся, яркое, наполненное радостью, наслаждением, восторгом. Когда эмоции переполняют, кровь пузырится в венах, как шампанское, и хочется плакать от невозможности выразить все это словами.

Сейчас ничего подобного с ней не происходило, но Ираида была счастлива. Ее счастье оказалось тихим, спокойным, для кого-то, возможно, блеклым и скучным, но это было ее счастье. Можно сказать, выстраданное, скорее всего — временное, но оно было.

И это главное.

Она рядом с любимым мужчиной, она стала ему необходима, незаменима, они сблизились, стали друзьями.

Да, всего лишь друзьями, но этого Ираиде было достаточно. Они с Димитрисом теперь вместе обедали, а иногда — и ужинали. Вместе ходили на презентации, на выставки, пару раз сгоняли развеяться в горы. Смеялись, подшучивали друг над другом, вместе им было легко и свободно.

И родители Димитриса относились к Ираиде очень дружелюбно. Возможно, Атанасия и понимала, какие чувства испытывает на самом деле ассистентка сына, но вида не подавала, общалась со сдержанным теплом.

Постоянной девушки у Димитриса не имелось, он явно не был пока готов к серьезным отношениям, поэтому и появлялся повсюду с помощницей. В каком-то смысле с дамой, и в то же время — нет.

Когда-нибудь Димитрис встретит, конечно же, свою любовь, все изменится, но здесь и сейчас Ираида была счастлива.

Они как раз закончили ужинать в уютном рыбном ресторанчике на побережье, Димитрис просматривал на планшете составленное Ираидой расписание встреч и мероприятий на завтра, а она… она просто смотрела на него и наслаждалась моментом.

Димитрис вернул помощнице планшет и шутливо проворчал:

— Ирис, ты моей смерти хочешь.

— Ни в коем случае, где же я еще такое теплое местечко найду!

— Тогда зачем на завтра столько запланировала? Ни минуты отдыха бедному боссу не выделила! Ты же знаешь, что делают с загнанными лошадями?

— Пристреливают, — деловито кивнула Ираида, убирая планшет в сумку. — Но тебе это не грозит, не кокетничай. Ты у нас сильный, ты справишься.

— Злая ты, нечуткая совсем, — тяжело вздохнул Димитрис, пряча в принесенный официантом счет несколько купюр. — Ну что ж, тогда по домам, мне надо выспаться перед завтрашней нагроможденной тобой кучей дел.

— И вовсе куча не нагромождена, она очень упорядочена, — рассмеялась Ираида, вставая из-за стола.

Потом они вместе дошли до парковки, попрощались до завтра, сели каждый в свой автомобиль и разъехались в разные стороны.

Ираида вела машину и улыбалась, нежась в своем тихом и ласковом счастье.

И умерла счастливой, не успев понять, что происходит — когда ее маленький автомобильчик был сброшен в пропасть огромным грузовиком.

Это было странно, если задуматься.

Но задумываться не хотелось, да что там — вообще думать не хотелось, ни о чем и ни о ком. Хотелось просто жить. Просыпаться утром, жмурясь от шаловливых солнечных зайчиков, пробиравшихся сквозь плотно задернутые шторы. Сладко потянувшись, вставать с постели, отдергивать шторы и несколько минут купаться в хлынувшем из окна солнечном свете.

Потом умываться, спускаться вниз, где на кухне уже хозяйничает сестренка, добрая, заботливая, немного нелепая и наивная, но очень искренняя и милая.

Дора.

Это и было странным — за несколько дней, проведенных в этом уютном, просторном, светлом доме, спрятавшемся от городского шума на склоне горы, Алина ни разу не задумалась, кто она, как здесь оказалась, кем ей приходятся эти двое — отец и дочь.

Разум словно отгородился от прошлого, окуклился в настоящем, выращивая из измученной гусенички души отдохнувшую красивую бабочку. И Алина жила сегодняшним днем, не воспоминая вчерашний и не задумываясь о завтрашнем.

Она очень сблизилась за эти дни с названной сестрой, Дорой. Много времени проводили вместе, причем не бездельничали, не убивали время бесцельной болтовней. Время ведь не любит, когда его убивают — а кто любит? — и безжалостно мстит убийцам, заканчиваясь внезапно.

Дора занималась с Алиной греческим языком, много рассказывала о Кипре, его истории, они вместе смотрели новостные программы, ток-шоу — чтобы Алина училась понимать разговорную речь. Узнав, что Алина училась в экономическом университете, Дора попросила отца привезти местные вузовские учебники и помогала Алине продираться сквозь специфически научные термины на греческом языке.

Поначалу было трудно, но Алине нравилось — она с радостным удивлением обнаружила, что их университетская программа намного сложнее местной. И объем знаний, полученные за три года в родном универе, вполне соответствует степени бакалавра наук. Об этом ей с искренним восхищением заявила Дора:

— С ума сойти! Да ты легко можешь получить диплом бакалавра и устроиться на хорошую работу! Надо только греческий до совершенства довести, но это у тебя легко получится, ты очень способная.

Занимались они, как правило, на свежем воздухе, в ажурной беседке, где кокетливо расположились плетеные диванчики и такой же стол. Беседка была увита цветами, да и весь участок вокруг дома кружил голову цветочным ароматом с утра до вечера — одни цветы делились ароматом утром, другие предпочитали вечернюю негу. Не верилось, что на календаре октябрь — небо щурилось синевой, солнце ласково гладило макушку.

Дома, в России, сейчас тоже красиво — золотая осень. Разноцветная листва, в лесу прячутся от маньяков с ножами и корзинками испуганные грибы, все — кроме задиристых опят. Те дружной ватагой выбегают на пни, карабкаются на стволы деревьев, дразнятся — всех не заберешь! А когда все же оказываются в корзинке или ведре, затеивают там драку, ломая ножки и теряя шляпки с юбками.

Лесные трофеи обычно перебирали и заготавливали они с мамой, Снежана сразу вспоминала неотложное дело, не позволяющее ей присоединиться. А они не возражали, им вдвоем было хорошо — весело, уютно и дружно…

Внезапно, резко, нестерпимо захотелось домой. Словно треснул кокон, выпуская отдохнувшую душу, и душа сразу все вспомнила. И заныла, замаялась, сдавила сердце.

Алина как раз зашла на кухню, намереваясь присоединиться к завтракавшей Доре. Подруга радостно улыбнулась ей:

— Доброе утро, Алина! Присоединяйся, я твою любимую шакшуку приготовила.

Алина отрицательно покачала головой и направилась к кофеварке:

— Спасибо, что-то не хочется. Я только кофе выпью и пойду к себе.

Дора озабочено нахмурилась:

— Ты не заболела? Бледная какая-то.

— Нет, я в порядке.

— Не обманывай! Я тебя уже хорошо понимаю, и вижу — ты грустная, хоть и стараешься это скрыть.

Алина, не оборачиваясь, лишь пожала плечами, отвечать не хотелось. Она услышала, как отодвинулся стул, и вот уже ее ласково обнимают за плечи, и голос названой сестры участливо интересуется:

— По дому скучаешь, да?

Откуда, как она поняла? Ведь за все дни этой темы не касались ни разу! Она действительно очень добрая и чуткая, эта смешная и некрасивая Дора.

Как это обычно бывает, от чужого сочувствия окончательно пали бастионы сдержанности и по щекам одна за другой, торопясь и опережая друг друга, заструились слезинки. Алина по-прежнему не поворачивалась к Доре, пряча от нее лицо, но скрыть плач не получилось.

Дора обняла еще крепче, ее голос задрожал:

— Не плачь, не надо! Папа поможет, он обещал!

— Обещал — помогу.

От неожиданности обе девушки вздрогнули и повернулись к двери — там стоял Ифанидис. Его не было три дня, в его отсутствие прислугой командовала дочь.

Она и бросилась к отцу, обняла, поцеловала в щеку, затормошила:

— Ну как, ну что? Удалось что-нибудь выяснить про Алину?

Ифанидис тяжело вздохнул: