Анна Нуар – Адвокат для ласточки (страница 4)

Адвокат снова вскочил:

– Возражаю! Всё, что сказал свидетель является его догадками. Он не видел, что происходило за закрытой дверью. Да, в ванной был беспорядок, и это зафиксировано следствием. Но ни следов крови, ни признаков насилия там не обнаружено. Тело Рафаэля Ортеги нашли в гостиной, в кресле, где он уснул, и именно там он получил смертельный удар ножом. Эксперты чётко подтвердили, что убийство произошло в гостиной и тело не переносилось.

Судья постучал молоточком, фиксируя завершение допроса. Присяжные переговаривались вполголоса, а в это время в голове многих уже складывалась своя картина той ночи.

В Испании середины девяностых уголовные дела такого масштаба курировала Национальная полиция. Именно её криминалисты приехали на место преступления в квартире сеньора Ортеги, в центре Мадрида, а дальнейшее расследование шло под контролем судьи-инструктора. Экспертизы выполняли судебные медики, работавшие при трибунале. Методика работы была иной, чем сегодня. На месте преступления появлялись не блестящие чемоданчики с цифровыми приборами, а люди с плёночными фотокамерами. Каждая деталь фиксировалась, будь то кресло, в котором застала смерть, пепельница с недокуренной сигарой, пятна на ковре или разлитое шампанское на журнальном столике. Фотограф щёлкал сериями, зная, что проявка займёт не один день, и каждая плёнка будет вещественным доказательством сама по себе.

Следователь диктовал описание вслух: «кресло у окна, тело в положении сидя, нож в груди…» и секретарь набирал машинописным шрифтом каждое слово. Исправления были недопустимы, так как любая помарка могла вызвать сомнения в суде, поэтому протоколы становились почти ритуалом точности.

В ванной комнате тоже работали педантично. Замеряли расстояния до полок, фотографировали упавшие флаконы, полотенца и пятна на плитке. И там действительно не нашли кровь или любые другие следы, которые могли бы указывать на убийство. Тогда наука только начинала шагать в сторону молекулярной биологии и решающими оставались именно такие бумаги с печатью и подписью эксперта. Но для дела Элены Веги, слова соседей звучали громче и эмоциональнее, чем сухие строки протоколов и на весах правосудия никогда не было ясно, что окажется тяжелее – эмоции толпы или печать криминалиста.

Глава 3

За двенадцать часов до предъявления обвинения.

– Ты подписала контракт! – голос Рафаэля раздался громом по гостиной. – Твоё тело принадлежит мне!

Элена стояла напротив него, в белом платье, которое теперь казалось слишком невинным для этой тёмной комнаты. Сердце било в виски, но она отвечала твёрже, чем ожидала сама от себя:

– Да, я подписала этот контракт, Рафаэль, – прошептала она. – Но не на то, чтобы ты продавал меня.

– Булочка моя! Это не продажа, а всего лишь аренда. Поработаешь в Париже, всего полгода. Ты же сама понимаешь, тебе нельзя здесь быть это время. – проговорил он ласково, как ребёнку. — Тем более, мне нужно доказать этому Леону, что мой формат шоу самый лучший, а этот Молен Руж уже изжил себя, никому не нужны эти детские танцульки.

– И ты хочешь сказать, что месье Леон ждёт меня только в качестве высококвалифицированного управляющего? Не смеши меня! Ты видел, как он смотрит на меня. Он спит и видит, как отымеет меня на своём столе. 

– Иметь тебя позволено только мне. Ты помнишь, что случилось с Хавьером. Этим ублюдком, который позарился на тебя? Ты моя! – сказал Рафаэль, затем подошёл к Элене и попытался обнять её, но она отстранилась.

– Я устала! Больше не хочу. Каждый раз, когда приходит новая девушка, мне нужно ей объяснять, что это не проституция. Но по факту эта она и есть, пусть даже и за большие деньги!

– Эти суки сами не знают, чего хотят! В борделе их бы имел каждый прохожий за пару песет. А здесь это искусство. Ну транхнут их пару раз, ну это же только в удовольствие!

– Рафаэль! Я тебя не узнаю! Когда ты стал таким жестоким? Ты начал пугать меня.

Он снова попытался её обнять, но она оттолкнула его и уже сделала пару шагов назад, как он силой схватил её:

– Ты не уйдёшь! Без меня у тебя ничего не было бы! Должна до конца года. Это условие. Я купил твой талант, имя и блеск. Всё остальное к этому приложено.

– Сегодня я уйду! – крикнула она, вырвавшись из его хватки, потом наклонилась к нему и прошептала. – Даже если потеряю всё.

Слёзы, такие редкие для неё прорвались потоком, как сломанная плотина. Она прикрыла лицо ладонями, но плечи выдавали её дрожь. А ведь когда-то он никогда не позволял ей плакать. Даже в кино, на самых горьких сценах, когда на её глазах предательски наворачивались слёзы, Рафаэль всегда замечал первым. Его рука тогда мягко прикасалась к её щеке, стирала влажный след, а губы прижимались к виску, словно обещая защитить от любого горя. Он умел быть опорой, и именно в этой заботе заключалась его власть.

– Я больше так не могу… – почти беззвучно сказала Элена.

Она развернулась и быстрым шагом скрылась в ванной. Щеколда щёлкнула. Внутри загудел кран, и звук воды смешался с её приглушённым рыданием. Рафаэль остался в коридоре. Ещё секунду назад его голос гремел, а теперь он вдруг стал ниже и мягче:

 – Элена… открой.

Затем прижался лбом к двери, ладонью скользнул по прохладной деревянной панели, словно пытался почувствовать её дыхание через неё.

– Я не могу слышать, как ты плачешь. Понимаешь? 

С той стороны ответом были лишь всхлипы и хриплое дыхание.

– Я перегнул… – прошептал он в щель двери. — Прости. Я хотел как лучше, чтобы у тебя было всё… Чтобы ты сияла ярче всех. Но когда ты плачешь, я чувствую себя нищим, никем. Открой, пожалуйста. Только дай мне увидеть твои глаза.

Он стукнул кулаком по двери, но не сильно, скорее умоляюще, чем требовательно.

– Я не могу слышать твой плач. Лучше бей меня, кричи… только не молчи там. Элена, слышишь?!

За дверью она всхлипнула ещё громче, и он, обессилев, присел на корточки у порога, всё так же прижимаясь лбом к двери, как будто это было её плечо. Прошло буквально несколько минут, как щеколда дёрнулась и дверь приоткрылась, Рафаэль сразу шагнул внутрь. Элена сидела на краю ванной, взгляд был опущен, плечи сгорблены. Слёзы уже высохли, но эта тишина в её лице была пугающе холодной. Он подошёл к ней и опустился на колени, осторожно приподнял её голову за подбородок.

– Не будет никакого Парижа, если не хочешь, – сказал он. – Только скажи, что останешься.

Она молчала, и оно было страшнее любых проклятий для него. Он опустил голову ей на колени, а ладони лёгкими рывками прижались к ним, словно искали в них надежду. Пальцы начали скользить под платьем – вверх, медленно, как по натянутым струнам, и в каждом движении звучал вызов.

– Хватит! Отстань! – выкрикнула она, резко оттолкнув его.

Элена поднялась, но он не встал, наоборот, крепче обнял её ноги, прижимаясь щекой к бедру.

– Если ты уйдёшь, я пропаду, – хрипел он. – Я не смогу без тебя.

Эти слова звучали не угрозой, а признанием в собственной зависимости. Он провёл ладонями по её бёдрам, одна задержалась, продолжая удерживать, вторая продолжала двигаться выше, проверяя предел её сопротивления.

– Пусти! – она вцепилась в шторку, пытаясь вырваться.

Но он не отпустил только сильнее сжал объятья, затем провёл пальцами вдоль линии её платья, едва касаясь и это снова была его игра с её телом – то дразня, то удерживая. Сочетание этого прикосновения и его слов, сказанных отчаянным голосом, сводило её с ума, она терялась. Эмоции, которые он давал ей, перекрывали всё ужасное, что происходило за стенами клуба.

Шторка не выдержала и с треском рухнула вниз, увлекая её за собой. Она оступилась, теряя равновесие навалилась на его спину и в эту секунду борьба превратилась в странное переплетение её отчаянных рывков и его властных прикосновений. Где-то в этом хаосе, между её «нет» и его «не уходи», рождалась та самая «возня», которую спустя недели сосед перескажет суду, как доказательство трагедии.

Рафаэль поднял её, обхватив за бёдра, смахнул всё с тумбы и флаконы, мыло, духи разлетелись о плитку. Усадил её на холодный мрамор, затем ладонью прижал за шею к зеркалу, отражение исказилось, разделив его на две тени. Он наклонился к уху, и поцелуи там были мучительно близки к крику, который она не могла произнести. Элена пыталась сказать хоть слово, но из горла вырывались только рваные стоны, смешиваясь в протест и предательство собственного тела. Его рука мгновенно рванула ткань на груди, и платье разошлось, обнажив её. Он схватил обе груди ладонью, прижался лицом к изгибу между ними, жадно вдыхая запах, как наркоман, которому нужна была доза. Она, не понимая, зачем, схватила его за голову и прижала к себе, словно стараясь удержать и оттолкнуть одновременно.

Продолжая удерживать её за шею, он выхватил душ, сорвал с крепления и включил воду, тонкой, но резкой струёй, сконцентрированной в одну точку. Сначала провёл по шее, оставив влажный след, затем замер у груди, очерчивая каждый сосок, пока она запрокидывала голову, не зная, куда бежать от этого мучения. Вода опустилась ниже к животу, и задержалась там, нарочно медленно, чтобы она успела напрячься и ждать, а потом он резко направил струю туда, где всё её сопротивление мгновенно растворилось. Элена вскрикнула, но его рука на её горле не дала звуку прорваться. Получился не крик, а глухой хрип, такой, что в соседней квартире могло показаться борьбой насмерть.