Анна-Нина Коваленко – В одной лодке. Ночлежки Нью Йорка (страница 3)

– Это было так унизительно!

А я, наоборот, восприняла свою бумажку как спасение. Смешно, правда. Но не больно.

Скоро, по какому-то поводу (скорее всего, «почему такая грустная») Шанкс заговорил со мной в перерыве, и предложил поступить к нему в дом в Пенсильвании работать кухаркой. У них, сказал, работала девушка из Чехословакии, но ушла. Приехала в Нью-Йорк его последняя жена Леона, провела со мной интервью в кафе «Европа», что рядом с Лигой. На следующий день после этого интервью я прибыла в их дом. Леона показала мне владения и комнатку для прислуги. Готовить можно было только на пару, ни в коем случае не жарить, так как жарка моглаповредить коллекции картин, приобретённых Шанксом на итальянских фли-маркетах* (*блошиный рынок, flee-market) ещё в его студенческие годы. Ради моих кошек я могла пойти к ним не только в кухарки, впрочем, он и предупредил, что будет также пользоваться мною как моделью, но в этом доме были свои животные, и очень недружелюбные. Думала- думала: пойти-не пойти к ним в услужение? Похоже, и выбора-то не было. На следующий день посадила кошечек в клетки, сделала пару шагов в сторону сабвея* (*метро, subway), и чувствую, прямо в висок: это тупик. Вернулась в «кабинку грузовика»; дальше на оставшиеся деньги сделала кошкам медосмотр в вет. клинике, купила билет – и в Москву. Вот тут я и отдала кошек московской дворничихе Соне, так получилось, отдала своих питомцев, с которыми провела почти девять лет. Потом плакала каждую ночь: что за жизнь! Они мне частo снятся. Виновата перед Кристиной, которая, не выдержав грубого обращения диких сониных внуков, выскользнула наружу и исчезла, вероятно, пыталась отыскать меня. А я ведь её использовала для позирования в Лиге, её, хрупкую, покорную…

По возвращению в Нью-Йорк первые дни ночевала в галерее.

2002 East 64.КАРМЕН и ЖЕНЕВЬЕВА. Кармен – девушка из Румынии, я знала её по Лиге, где она позировала. И она предложила разделить с ней аренду студии на Ист 64й, 400 долларов в месяц с каждой из нас. Студия была сдана человеку, который отсутствовал по делам, то есть для нас с Кармен временная. Постель Кармен была в спаленке, моя в прихожей, или «китченет», на полу, так мы договорились. Оказалось, у моей руммейтки хроническая бессонница, ночами при свете бродила она по спаленке как привидение, да ещё и при открытой двери. Я просила её хотя бы прикрывать дверь спальни, чтобы мне, лежащей на полу в прихожей, свет не бил в глаза. Засыпала она на час-два рано утром, и днём, разумеется, была квёлой, сонной мухой. Проснувшись по будильнику, шла было в душ, но по пути в душ садилась на пол и засыпала. Приходилось тормошить «Кармен, вставай, опоздаешь!» Пару раз звонила из Кливленда её мать – Женевьева, будила, Кармен вставала, делала шаг в сторону душа, и снова садилась на пол… Часы её своеобразной активности приходились лишь на вечера. Вот что говорит об этом мой дневник: «Придя домой, застаю у Кармен „друга“. Вчера тоже был „друг“, но тот сидел в „китченет“, а сегодняшний давал о себе знать кроссовками 11 размера* (*43) у моего шкафчика да диким ржаньем из спальни. Выглянула Кармен. Ухожу пообещав вернуться в 11 часов вечера, в кафетерий, потом в парк…»

Так без малого каждый вечер. А аппетит! Я готовила большую кастрюлю – борща, солянки ли, но что бы ни приготовила в расчёте на неделю, она сжирала за один присест, оставаясь при этом стройной и грациозной как лебедь.

Женя-Женевьева. Жене было 10, её родители взяли на квартиру тридцатилетнего мужчину. Когда Жене было 14, родители обнаружили, что квартирант давно спит с девочкой, и приказали ему жениться. Так юная Женя оказалась мужней женой. В 16 Женя родила Кармен, потом ещё двух мальчиков. Мужик построил дом. По рассказам Кармен, в доме дети, все три, спали на одной кровати в подвале. Когда Кармен было 18, она поступила в Бухарестский университет. Тогда её изнасиловал местный мужчина. Родители судили его, о чём Кармен сожалеет, ведь пришлось уйти из университета, зато получили от насильника крупную сумму, добыли две визы, и приехали дочь и мать в США, в Кливленд (штат Огайо). Здесь Кармен вышла замуж «для документов». Муж не работал. После развода экс-муж потребовал от Кармен алименты, Кармен сбежала в Нью-Йорк, а Женевьева осталась в Кливленде, надеясь что кто-нибудь или что-нибудь когда-нибудь поможет ей натурализоваться. Румынскому мужу она была больше не нужна, он завел себе молодую подругу. Сыновей – братьев Кармен, прогнал из дома. Изломанные судьбы… Теперь Кармен видела во мне то ли маму, то ли тётю, а скорее, няню. Я постоянно куда-то ходила по её поручению: в библиотеку сдать книги, в химчистку получить одежду, в прачечную, на почту, и т. д.

День рождения. 6 марта Кармен исполнилось 30 лет. Я подарила ей лиловые гвоздики – её любимые, я знала. Приехала из Кливленда красавица Женевьева, приготовила полную жаровню мяса, мясо Кармен жадно съела в один присест, ела доставая из жаровни руками. Через пару дней Женевьева уезжала, обидевшись на дочь за слова: «Моя мама – Нина, а не ты.»

Я её утешала:

– Мало ли что неблагодарные дети скажут.

В недалёком будущем меня саму будет ждать письмо от моей дочери, на случай вдруг я захочу к ней (к ним) приехать:

«У тебя чувство срочной необходимости уйти из твоей комнаты и я это понимаю, но…

Согласись, что нам не так хорошо вместе. Я напрягаю тебя. Ты напрягаешь меня. Давай договоримся о продолжительности времени, на какое ты у нас остановишься»

Июнь, 17, 2002. В июне 2002 я опять участвовала в выставке группы «Европейское искусство», по окончанию выставки вернулась к Кармен. Она была моему возвращению рада, и даже встретила, собственно, встретили меня вдвоём с неким её румынским другом. У неё за время моего отсутствия выросла гора немытой посуды в раковине, а самое забавное, однажды в окно влетел голубь, свил гнездо на холодильнике, и снёс (снесла?) яйцо. Но высиживать не стал (-а), не прилетал (-а). Жизнь на Ист 64 продолжалась. Я видела в окно голубку-мать, которая на подоконнике дома напротив высиживала, и высидела голубёнка, спасая и прикрывая от непогоды своим телом. Возможно, это была та самая, что оставила яйцо на холодильнике. Потом малец учился летать… Я писала об этом в моём дневнике, «Уроки полёта».

«…В окно вижу голубку- мать с голубёнком, которого она вырастила на глазах у меня. Высидела, спасая, прикрывая своим телом. Малец учится летать. Приготовилась рисовать, но увидела лишь взрослого голубя – мать. Затем писк внизу, и вижу: очевидно, голубь-отец, пытающийся вытащить малыша из мусорницы на колесиках. У меня была идея помочь. Но пока думала как помочь, пропустила прекрасный момент возвращения птенца на крыльях. Пока я это писала, он снова исчез, мать ждёт. Теперь, думаю, вернётся. Оказывается, отец – учитель полёта. Кстати, у меня есть (была) акварель «Не бойся, это небо», где сидят на подоконнике два голубя, взрослый и птенец, взрослый уговаривает птенца не бояться полёта. Эта работа подарена Мэру Канн, и где-то есть от него письмо с благодарностью. Акварель висит у него в офисе, пробуждая добрые чувства.

Все последующие дни голубёнок продолжал уроки полёта, и в его воспитании участвовало всё дворовое голубиное общество!

8 августа отец-голубь принес в клюве белое перышко и положил в гнездо. Мать и дочь (теперь видно по оперению, девочка) потеснились. Отец положил перо и улетел…»

Значит, прав был Сеттон Томпсон, описывая голубей как благородных существ. Ho вернулся на Ист 64 законный съёмщик, китаец, забыла имя, кажется, Дэвид. Он был готов разделить с нами студию, то есть аренду: ему спальня, нам прихожая – «китченет». Но всё испортила Кармен: открыла холодильник, увидела купленные парнем персики и слопала. Парню это очень не понравилось; и он попросил, вернее, приказал оставить квартиру немедленно.

Я:

– Кармен! Ну зачем ты съела его персики?

Кармен:

– А что тут такого? Я хотела есть.

Прощайте, голуби.

Кармен быстро нашла другую квартиру, она умела быстро находить, предлагала мне переехать вместе с ней, я отказалась.

***

«Надо вдохнуть жизнь в новый дом, у которого ещё нет своего лица»

(Антуан Де Сент-Экюпери, «Планетa людей»)

– Надо. Но где этот дом?

(Автор)

Норвежкa Лив, член моей кооперативной галереи, предложила мне в аренду комнатку в её нью-джерсийской квартире, которую вообще-то покупал её бывший муж (издал книгу, книга оказалась бестселлером, удачно распродана), эту квартиру он оставил ей после развода. Квартира четырёх комнатная, в одной Лив, в другой немолодая японка, в третьей Розмари, есть ещё часть залы, отгороженная занавеской – там спала на полу молодая японка, мне же досталась эта очень холодная маленькая комнатка у входа, которая служила прежде мастерской для Лив, то есть для её занятий скульптурой. Розмари – рыжеволосая ирландка шестидесяти лет арендовала у Лив комнату из-за местного, то есть нью-джерсийского священника, в которого была влюблена. Чтобы видеть его не пропускала служб, и «волонтерила» в храме. У самой же пустовала квартира-«кишка» в Манхаттене. Узнав об организованой мной выставке на Вест 49й, побывав на открытии, Розмари предложила мне пожить в её манхаттанской квартире: «Зачем тебе так далеко ездить…» Потом она вернулась, нашла какую-то офисную «парттайм»* (*неполный рабочий день, parttime) работу, священник был забыт, а вернее, оставлен в покое, и мы стали жить вместе.