Анна-Нина Коваленко – Приземления (страница 3)
Вот, решилась. Но ты меня прости. В наших русских деревнях иногда даже мам зовут на «вы». А я тебя чувствую очень родной, но только городской.
Давно о тебе ничего не слышно. А без контакта с тобой сейчас не выжить.
Ужасно холодит зад. Сижу на цементной (о, пардон! – На мраморной!) ступеньке, и толстый слой глупой итальянской прессы за тысячу лир не спасает от простуды. Могла бы истратить оставшиеся деньги на отель – не хочу, там противно.
Буду лучше писать тебе, и таким образом согреваться.
Итак, в Милан меня пригласил один молодой человек, с которым до этого мы виделись пять раз в Нью-Йорке. Его мать (если она действительно ему мать) – владелица галереи в Турине. Она привозила в Нью-Йорк, а именно в помещение Art-54, выставку, на которой дежурил Франческо, которого я встретила, когда пришла в галерею со своими слайдами, и который меня потом пригласил в Милан.
Наши короткие встречи и беседы – а их было пять – значили для меня так много в бессловесной нью-йоркской жизни…
Встреча первая.
Я показала ему слайды.
Он предложил мне их оставить, чтобы на них взглянула его мать, она же владелица галереи; назначил день следующего визита.
Встреча вторая.
Я пришла за своими слайдами, и чтобы услышать мнение матери.
Франческо сидел, в одиночестве, писал, – как я угадала, стихи.
Заговорили о Цветаевой; потом – о Гамлете… На его предложение выпить водки (бутылка в сейфе) я отказалась – стояла жара.
Пригласила их с матерью к себе на окрошку. Слайды оставила.
Третья встреча.
Он пришёл, пришёл один, я не сочла удобным спросить, почему один… Гуляли по парку. Сидели на зелёной скамейке. Говорили о Гамлете. Где-то выпили кофе.
Встреча четвёртая.
Он позвонил и пригласил нас с моей дочкой в Лонг-Айленд* (*нью- йоркский пригород особняков). Не преодолев тупого упрямства её (дочки) переходного возраста, я отправилась в путь одна.
Он ждал в конце платформы. Целуясь при встрече, крепко стукнулись светозащитными очками.
Во дворе большого дома то ли трудились, то ли хозяйничали какие-то люди, представленные мне как рабочие. Впрочем, они скоро исчезли, бесшумно уехали на своём грузовичке.
В доме не было ни одной картины, и вообще – всё в нем, кроме холодильника, было пустым.
…Я плавала в бассейне – вода оказалась холодной и чистой.
Спустившись к берегу океана, собирала белые камушки.
Франческо всё это время лежал на траве, лицом к небу.
(Пробегая мимо него со своими камушками, невольно отметила чуть странное выражение его лица: он будто боролся с неведомым мне искушением. Впрочем, богатство всегда придает людям – хотя бы чуть, немного – странности.)
Потом мы, вместе усевшись на траве, читали его – несколько сумбурные – стихи, пили плохой кофе… Говорили о Гамлете.
Пятая встреча – прощание.
Он позвонил и спросил, и вопрос прозвучал некстати: не мог ли бы он поселиться у нас, со мной, с нами.
Удивившись, смутившись, испугавшись разоблачения истинной своей бедности и устыдившись оной, я ответила: это неудобно.
Почувствовала себя в чём-то виноватой: обещала немного подумать…
Под вечер он позвонил снова, сказал: улетает. Времени на путь к JFK* (*аэропорт в Нью-Йорке) – увидеть, проводить (оставить?) – было в обрез; денег – тоже.
* **
Между встречами. Матрёшки.
Однажды Франческо рассказал мне по телефону, как он побывал в Москве.
Ему было пять лет. Он тогда всё время проживал в лонг-айлендском доме, принадлежавшем ему с самого рождения, в том, что на B.View. При нём постоянно был его гувернёр, аккуратный англичанин Брюс. Изредка на глаза попадалась коренастая испанка со шваброй: проходила мимо в дом; исчезала, закончив уборку. Кто-то (как он думал) незримо и неслышно наводил чистоту и порядок, наполнял холодильник продуктами, бассейн – водой… Так было всё детство. Из прогулочного двора можно было спуститься к океану – берег тоже безусловно принадлежал нашему герою. Соседний, вечно пустой, дом молча взирал на мальчика безлюдными окнами. Лишь однажды в окне упомянутого дома показалось лицо девушки. Лицо рассеянно обозревало зелёное пространство с заключённым в нём мальчиком Франческо, время от времени отхлёбывая из подносимой ко рту чашки какой-то напиток, – чай или, скорей всего, кофе… Кофе кончился, девушка повернулась и ушла навсегда то ли вглубь дома, то ли вообще из живой природы особняков. Долгие годы вслед за этим событием воображение рисовало привидений, духов, инопланетян, слетавших спецрейсом в Лонг-Айленд.
Его старший брат проживал в таком же, но только другом особняке,
на С.Road, со своим гувернёром. Братья не любили друг друга.
Мать с другом жили в Париже, отец с подругой – в Риме.
…Когда Франческо исполнилось пять лет, к нему приехал отец и забрал его на время к себе в Рим, а затем в Москву, где у него, скромного итальянского миллионера Чезаре намечался выгодный контракт, а хорошеньий маленький мальчик Франческо своим присутствием мог помочь, – вернее, поспособствовать успеху мероприятия.
Улицы Москвы шестидесятых запомнились чистыми, светлыми, оживлёнными. На деловых и взрослых встречах Чезаре-Младшему больше всего хотелось пить, писать, спать, спрашивать, трогать… Однажды, улучив свободную минуту, отец привёл его в магазин «Берёзка», где было много красивых вещей. Но более всего мальчика поразили своей красотой куклы под названием «Матрёшки». Отец наотрез отказался купить «эти дорогие и бесполезные безделушки»; он нервничал, боялся куда-то «не успеть». Захваченный созерцанием «Матрёшек», малыш сам не заметил, как потерял из виду отца. Вышел на улицу – вероятно, улицу Горького. Пошёл вправо… Пошёл влево… Заревел. Его тотчас окружили люди, о чём-то спрашивали по-русски, – он не понимал и плакал всё громче и громче. Пришёл полицейский* (*конечно, милиционер), тоже говорящий на непонятном русском… Вечером в «полицейский» участок приехал отец, вызванный по телефону из отеля. Франческо в это время уже уплетал мороженое и беседовал по-английски с рыжым парнем, который пришёл в полицию (то есть в милицию) специально для контакта с «юным другом» Франческо. Несколько дней спустя оба Чезаре вернулись из Москвы: старший – в Рим, младший – на много-много лет в Лонг-Айленд, где он закончил университет, а потом путешествовал по Африке и Европе, писал стихи, скучал.
Матрёшек никогда больше не видел, лишь вспоминал во сне; и ещё – ту девушку, с чашкой в руках, за окном…
Поздней осенью 1989 года в день его тридцатилетия на адрес флорентийского пансионата «Via del Serragli» придёт посылка из Нью-Йорка. Он откроет белую картонную коробку; из снегообразной ваты-амортизатора выглянет весёлое чернобровое лицо Матрёшки.
За Первой – Вторая, за Второй – Третья, за Третьей – … … Седьмая, самая хрупкая в получившейся шеренге тёзок, и с ней маленькая голубая записка:
«Дорогой Франческо,
с днём рождения.
Матрёшки».
«Благослови Господь на жизнь и поэзию», – думала я, погружая деревянных красавиц в посылочную коробку.
* * *
Он уехал, улетел, потом писал мне отовсюду. Рим, Турин, Флоренция, Милан… Звонил – правда, «коллект», т.е. за мой счёт. Я оплачивала счета, влезая в долги, и была уже не в силах из них выбраться…
И вот мы с ним решили во что бы то ни стало увидеться. Не было денег. Не было денег всё лето. Не было осенью. Зимой один коллекционер неожиданно прислал мне чек за картину, купленную в рассрочку больше года назад…
Билет на конец декабря я не достала. Рождество прошло врозь, новогодняя ночь – врозь. Наконец, связалась я с кампанией «NowVoyager». Содрав с меня лишние пятьдесят долларов за регистрацию, ещё сто – как некий «залог», да триста пятьдесят – за «дешёвый» билет, который я на руки так и не получила, таким образом отправляли меня в качестве курьера на две недели в Милан с каким- то пакетом.
Визу удалось получить в два дня. Женщина-консул, оказавшая мне столь особое снисхождение, поверив на слово, что я не останусь в Италии, а вернусь к моей дочери и моим картинам, напутствовала фразой:
– Только будьте там осторожней…
Вечером накануне отлёта позвонил Франческо и предложил встретиться в Париже. «Вот идиот», – заметила дочка. Я стала объяснять ему, что во-первых, для таких как я, «stateless», нужно ждать визу для въезда в Париж месяцами, а не минутами; и во-вторых, невозможно отказаться теперь от поездки в качестве курьера без неприятных для себя последствий… «И в-третьих, – подумала я, – откуда же взять такие деньги?» Вообще, наша дружба всё больше напоминала спортивный поединок между зайцем и черепахой. Кажется, уговорила его: обещал встретить в аэропорту в Милане. Напевая «ла-ла-ла-ла…» на музыку Andante, Simfonia Concertante (К.364) Моцарта, уложила в сумку вещи; приготовила портфолио для показа в миланских галереях и полетела…
* * *
Мне хорошо знаком полёт,
Как ломота в уставших крыльях:
Распиливая небосвод
В мега-физических усильях,
В мета-физические сны
Лететь – влюблённым привиденьем,
Алкоголичкою Весны
На грани зимнего паденья…
…С утренней зарёй прилетела в Милан, отдала свой курьерский пакет кому надо – Франческо на аэровокзале нет.
Вместе со всеми новоприбывшими села в автобус, который шёл на центральный (железнодорожный) вокзал.