Анна Никольская – Я уеду жить в «Свитер» (страница 20)

Я ходила вокруг стола полчаса, наверное, если не больше. Как Фенимор Купер вокруг миски, когда мама ему горяченького положит. Меня терзали сомнения: читать или не читать? Почти как Гамлета. Но это была не совесть, а именно сомнения: просто я боялась прочитать о себе что-то такое, отчего я точно с Веркой не смогу больше жить. Все и так между нами натянуто до предела, до краешка обе наши чаши терпения наполнены.

А потом я решила, что: первое) это знак свыше; второе) лучше горькая правда, чем сомнения с подозрениями; и третье) Верка сама виновата – не надо дневники где попало раскрытыми оставлять.

В общем, уселась я за стол и стала читать. И волосы на моей голове горемычной почти сразу зашевелились. Потому что там было такое, чего я вообразить себе не могла.

Друг мой Кузя

Дневник я начала вести в семь лет, где-то в середине года первого класса. Я тогда обучалась на дому из-за порока сердца, и мне было немножко одиноко. Вот я и завела себе дружка. Звали его Кузя. Знаю, идиотское имя, но, напоминаю, мне на тот момент было семь. Так что.

С Кузей я делилась всеми своими радостями и горестями. Ровно два года он был мне лучшим другом, хранил мои тайны, радовался моим победам и страшно горевал, когда моя черепаха Тортилла упала с балкона четвертого этажа и разбилась насмерть.

А потом я его сожгла, моего Кузю.

И все из-за Верки, из-за кого же еще?

Не знаю, зачем я в тот день взяла Кузю с собой. Уже не помню, да это и не важно. Важно то, что на большой перемене, пока я ходила в столовую, Верка залезла ко мне в рюкзак, намыла там Кузю и без зазрения совести стала читать.

Когда я вернулась с обеда, Верка уже дошла до Кости П. Он учился в нашем третьем классе, и я была в Костю П. влюблена. Никто об этом не знал, ни одна душа живая! Я хранила свою любовь к Косте П. как зеницу ока. Как Кощей Бессмертный иглу в яйце! Это было непростительной ошибкой – принести Кузю в класс, потому что ему-то было о Косте все известно.

А теперь и Верке.

– Отдай! – крикнула я и попыталась выхватить у нее дневник.

Но у меня не вышло. Верка вскочила на парту и стала размахивать Кузей в воздухе.

– Служи! Служи! – командовала мне Верка, как собаке.

– Быстро отдавай! – орала я. От злости и обиды все у меня перед глазами поплыло.

– А что там,? Дневник? – сразу заинтересовались одноклассники.

– Знаете, как его зовут? Ку-у-узя! Вот умора! – сообщила во всеуслышание Верка. – Сейчас я вам тут кое-что прочитаю…

– Не надо, пожалуйста! Отдай!

Я знала, что именно она собиралась прочитать.

– Вот тут, слушайте! Слушаете? «Я лежу в кровати и долго не могу уснуть. Я думаю про Костю П. Представляю его глаза, они такие голубые, как озера! Еще мне нравятся его волосы, что он их не стрижет. У всех мальчиков в нашем классе короткие одинаковые стрижки, а у Кости П. черные локоны. Мне так хочется их понюхать!..» Поню-юхать! – нараспев повторила Верка. – Слушайте, держите меня, а то я сейчас свалюсь отсюда!

Я больше выносить этого не могла. И я сделала ужасную вещь. Я решила убить Верку, и я это сделала. С размаху я ударила ее кулаком по ноге, а потом толкнула изо всех сил – и Верка полетела с парты.

Она упала на пол с каким-то ужасным звуком. Хрясь! Потом оказалось, что при падении она ударилась зубами о спинку стула и выбила целых два.

Я не убила Верку, сами понимаете. И зубы у нее потом зажили, уж не знаю, как там их ей обратно вставили.

Тем вечером после музыкалки я зашла в какой-то незнакомый двор, положила Кузю в урну и подожгла. Он горел вместе с остальным бумажным мусором, странички у него чернели, сворачивались в трубочки, а потом крошились и улетали.

Больше я никогда не записывала свои мысли на бумагу. Никогда. Я пробовала, но каждый раз перед глазами у меня вставал Костя П. Он стоял и краснел и смотрел на меня, как на какую-то прокаженную.

Хорошо, что он через два месяца в другой район переехал.

Про Веркину жизнь в Петербурге я из принципа не стала читать. Она меня не касалась, я не имела права о ней даже знать. Поэтому я сразу на середину пролистнула…

Сначала там все шло про тетю Свету. Как неожиданно ее госпитализировали во время гастролей Евгения Олеговича в нашей филармонии. А Верка же в Питере была. Ей еще два дня ничего не сообщали, оказывается. Она не знала, что мамы ее уже нет. А потом, когда узнала, сразу решила сюда лететь, но бабушка ее не отпускала. И Верка тогда стащила карточку с пин-кодом из бабушкиного кошелька, взяла такси и поехала в аэропорт покупать билет. Но как раз в это время позвонил Евгений Олегович и сказал, что тетю Свету привезут в Питер хоронить.

Я когда это читала, все думала: это же кошмар. Это же самое ужасное, что только может случиться с человеком. И как такое пережить? Как такое все люди во всем мире переживают?

Я не знаю.

Потом Верка долго ничего не писала. До тех самых пор, пока к нам не переехала. И вот тогда началось.

НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ. ВСЕХ!!! Зачем, спрашивается, было тащить меня обратно в эту Тмутаракань, если они да, же комнату освободить не могли? А у них их четыре, между прочим. Картинки везде, диванчики, шторки с вазочка, ми, коврики – тошнит от этого провинциального мещанства! Я тут у них задыхаюсь в этом барахле!!

Удивительно, что отец еще не у своей в Иркутске. Сидит у Филипповых уже три дня, как будто медом ему здесь намазано. Стыдно ему, сказал. Повиниться решил перед любимой дочерью в кои-то веки, покаяться во всех грехах. Поздно, папа, каяться. Еще и прощения просил, чуть ли не на коленях ползал. Бог тебя простит, папочка, а не я!

Нет, тетя Люда с дядей Женей – нормальные. Чудаки, конечно, но хоть не злые. С ними проблем у меня никаких, как с травоядными. Другое дело – Филипок. Меня она не столько бесит, сколько забавляет, если честно. На днях, например, она сорок минут мне воодушевленно рассказывала, как заплетать французскую косу самой себе. А потом предложила сделать друг другу прически, как в детстве. Чувствую себя Фаиной Раневской: та всю жизнь дураков побаивалась. Понятия не имела, как с ними разговаривать, не скатываясь на их уровень. Вот у меня похожие ощущения. Я на планете розовых единорогов, которые кушают радугу и какают ба, бочка, ми.

В общем, это еще цветочки из того, что писала Верка. Больше не хочу даже пересказывать, противно. Меня аж затошнило, когда я все это читала. Особенно про Филипка. Помню, она звала меня так в первом классе. Больше никто, только Верка. Эта мудрая просветленная личность, живущая в комнате моей. Для которой я, оказывается, некое подобие инфузории туфельки. Прелестно!

Ладно. Другого, в принципе, я от Волковой не ожидала. Вот только про Иркутск было непонятно. Какая такая «своя»? И за что Евгений Олегович прощения просил? Странно. Я стала читать дальше, надеясь, что Верка это прояснит.

И тогда-то я и увидела ту запись про первый день, когда мы в школу пошли.

Вы слышали когда-нибудь про шесть рукопожатий? Нет? Сейчас я вам расскажу. Есть теория, согласно которой любые два человека на Земле разделены пятью уровнями общих знакомых. То есть каждый человек опосредованно знаком с любым другим жителем планеты через цепочку из пяти друзей. Так вот, к чему я об этом?

Евгений Олегович, как вы уже поняли, эксцентричная личность. Это если мягко выражаться. Он гений, а гениям простительно все, как выясняется. Однажды маэстро попал на рождественский прием к английской королеве. Его туда пригласили, в Букингемский дворец. А на этих королевских приемах очень четко соблюдают протокол – все об этом знают, включая президентов из разных стран. Они там тоже, наверное, были, некоторые в тот раз. Ну и Евгений Олегович с другими музыкантами мировой величины.

И вот представьте себе такую картину: стоят все эти достойные люди в строю, нарядные, и ждут, когда к ним выйдет королева. Она выходит – в красивом платье, маленькой короне и на каблучках. Елизавета II уже старенькая, но наряжаться страсть как любит, она очень хорошо для своего возраста выглядит! Мой личный идеал! Королева подходит к каждому гостю, здоровается с ним за руку, обменивается любезностями, улыбками и кивками и продвигается дальше. Кто там следующий? Герцог де Бо Фор (это я к примеру)? Здравствуйте, герцог, рада вас видеть!

И вот настает очередь Евгения Олеговича. Его переполняют разные чувства, в большинстве своем положительные. Меня бы тоже переполняли, еще как! Королева жмет Евгению Олеговичу руку, спрашивает, как он поживает, и вместо того, чтобы ответить: «Спасибо, хорошо!», маэстро вдруг говорит на ломаном английском:

– Великолепно, ваше величество! Вы знаете, а ведь мы с вами, можно сказать, знакомы!

Королева приподымает брови.

– Вы слышали о теории шести рукопожатий? – На голубом глазу продолжает Евгений Олегович.

– Нет. – Королева слегка ошеломлена.

Маэстро вкратце пересказывает ей теорию и, немного волнуясь, сообщает:

– Недавно я был на приеме у проктолога Герцена Людвига Марковича, он передавал вам большой привет! Это потрясающий специалист! Золотые пальцы, не правда ли?

Занавес. Без аплодисментов.

И в этом весь Евгений Олегович – не добавить, не убавить.

Елизавета улыбнулась маэстро, кивнула и дальше вдоль шеренги пошла. Вот что значит королевские манеры!

Евгений Олегович потом признался, что просто сильно переволновался. И что его случайно понесло. С ним такое часто происходит – творческая же личность.