Анна Морозова – По дороге из детства (страница 9)
Старое деревянное здание КБО почти развалилось. Мы поднялись по стертым в труху от времени ступенькам и открыли дверь в магазин. Как ни странно, покупателей не было, видимо, новость эта ещё не пришла в массы.
– Это здесь продаётся одежда на развес? – с улыбкой поинтересовалась мама.
– Да, проходите! Одежда отечественных производителей по оптовым ценам! – охотно произнесла заученную фразу продавец.
Мы сами даже не понимали, как можно оценить одежду по весу. Мама высмотрела две кофты на нас с братом, а продавец тут же положила их на весы! Забила вес в калькулятор, ещё и ещё понажимала кнопки и выдала нам стоимость двух кофт. Я не помню, какая сумма получилась, но маме она показалась приемлемой, и она набрала ещё какой-то одежды. Все это добро горой складывалось на весы, а продавец раз за разом пересчитывала и называла маме итоговую сумму. Магазин наполнялся людьми. Они с интересом глазели на продавца, на маму и меня, на одежду и весы и просто недоумевали от происходящего.
Слух о таком маркетинговом ходе разлетелся далеко за пределы нашего села. Уж и не знаю был ли ажиотаж на товар, но вот разговоров о такой торговле вышло море.
Мама через месяц отдала деньги соседке, которые занимала на покупку пары килограммов обновок, и примерно в это время по деревне вдруг пролетел ещё один слух – лавочку с весовой одеждой прикрывают. Причин никто толком не знал. Кто говорил, что продавец потерпел убытки, кто, что такая сомнительная продажа вызвала нездоровый интерес у конкурентов, и они не дали развернуться новому веянию в современной сельской торговле.
В тех кофтах мы проходили долго. Весовой товар оказался довольно качественным и носким. В нашу деревню и цыгане захаживали и «челноки» с баулами. Они ходили по домам и продавали утюги, раскручивая их за провод, мол, посмотри, как хорошо держится и не отрывается. Неоднократно приносили и умоляли купить кастрюли, ножи, которые резали бумагу на весу, тёрки и прочую утварь, срок которой два использования, но вот одежду на развес продавать никто не додумался и скорее всего уже не додумается.
Шли 90-е годы, каждый второй был коммерсантом, каждый хотел лучшей жизни. Кто-то шёл простым и честным путем: учил детей, лечил больных, мыл полы, держал скот, если жил в селе. Предприимчивые же люди на свой страх и риск пытались открывать бизнес – законный и не очень. Каждому необходимо было кормить семьи и занимать своё место под солнцем. Как раз в это переломное время русский человек начинал понимать, что его жизнь разделилась на до и после. И если в советское время он полагался на государство, то в постсоветское, наверное, перестал быть ему нужным… Скромный и простой растерялся, а смелый и прыткий урвал кусочек огромного пирога, который когда-то пекли все вместе.
Новости
«Пи-пи-пи-пиииии, пи-пи-пи-пиииии» – раздавалось каждое утро с письменного стола. Будильник оповещал о начале нового дня, и сразу подъём без всяких проволочек. Годами выработанная привычка вставать по будильнику давала нам прекрасную возможность быть похваленными родителями.
– Какие молодцы! И подходить будить не надо вас, – каждый раз удивлённо и радостно говорила мама.
По обыкновению, папа включал в кухне телевизор. Смотрели «Первый канал», он тогда назывался ОРТ, жуя порцию своей яичницы, мы внимали новостям в передаче «Доброе утро».
В этом постоянном алгоритме никогда не происходило отклонений от принятых папой традиций. «Вести» или «Время» включались, когда он приходил на обед. Новостные передачи смотрелись им по возвращении с работы и перед сном. В этот непомерно «длинный» промежуток времени нельзя было разговаривать. Во время просмотра папой новостей, казалось, что даже шевелиться лучше не стоило.
В 1995 году, когда убили Влада Листьева, все каналы, а их у нас в деревне тогда было только два, не транслировали в течение дня весёлых передач и мультфильмов, а в промежутках, вместо рекламы, включалась заставка с его фото и надписью «Владислав Листьев убит». Мы на тот момент ещё не ходили в школу, но читать уже умели. Вечером родители пошли управляться по хозяйству, Андрея тоже в доме не было. Я сидела в кресле и беспрестанно смотрела на фото, читала надпись, которая невероятным образом пугала. Страх мой немного угасал, когда опять включались новости, а потом снова ужас – на экран возвращалась заставка… В конечном счёте я залезла за кресло и ждала родителей там, а уши заткнула пальцами, чтобы не слышать новостей, которые уже выучила за вечер… И почему я не выключила тогда телевизор?
О теракте 11 сентября 2001 года в США (башни-близнецы) я узнала утром, когда зашла в летнюю кухню, чтобы умыться и позавтракать перед школой. Папа стоял у телевизора и всем нервно говорил: «Тихо! Тихо!». И делал громче. Весь день в школе я ходила сама не своя и вспоминала видеорепортаж, в котором люди падали с небоскреба вниз в надежде на чудо, но разбивались.
Захват заложников в Москве, в театральном центре на Дубровке, в 2002 году все два канала транслировали три или четыре дня. Новости включались сразу, когда появлялись какие-либо известия о заложниках «Норд-Оста». Вся наша семья была прикована к чёрно-белому экрану телевизора. В Москве жила и живёт папина родная сестра, мы очень переживали тогда и надеялись, что она не пошла в тот день в театр. Слава богу, её там не было…
В 2004 году, придя со школы в обед, я застала папу, опять стоящего у телевизора – он смотрел репортаж о захвате школы в Беслане. После просмотра я просто вышла из кухни и не стала даже обедать, пошла в дом. Смотрела на новые, первый раз мной открытые в этом учебном году страницы учебников и понимала, что те дети их уже вовсе никогда не откроют, а я сижу здесь в глубинке Сибири и перевариваю увиденное, думаю и переживаю. Понимаю, что где-то там в красивых и тёплых местах гибнут мои сверстники и ещё больше мне хочется, чтобы никто не умирал, хочется жить самой…
Всё моё взросление я видела в телевизоре только негатив: Чеченская война, взрывы в метро и самолётах. Все мы жили с чувством, что что-то плохое должно случиться прямо сейчас, в эту минуту.
Прошло время. Мы поступили в институты. Началась своя, хоть и не самостоятельная, но отдельная от родительского крыла жизнь. Помню, как я была рада, что в общажной комнате не было телевизора. Утро начиналось в тишине. Все четыре девочки вставали угрюмыми и невыспавшимися – какие разговоры, тут даже музыку слушать не хотелось.
Тихое утро, молчаливый завтрак – сонное царство продолжалось до выхода из общаги. Свежий воздух приободрял, и только потом мы начинали просыпаться.
Это была теперь новая жизнь, где не стало смертей и взрывов, «Ящура» и «Свиного гриппа», цунами, горящих сёл и наводнений, школьников с автоматами. Мы не смотрели телевизор, а читали Уайльда, Шекспира, Маркеса, Достоевского, Гоголя, Белинского, Лихачёва.
С годами мы становимся черствее и не так ранимо воспринимаем информацию извне. Фильтруем и пропускаем через нутро бесконечный поток несчастий и благодарим судьбу, что это случилось не с нами. Как бы жестоко ни звучало, но это так… Ведь самое главное и самое ценное – это жизнь. А уж с телевизором или без, решать каждому.
Только самое важное
Художник стоял на зелёном склоне. Вниз уходило поле. Енисей вдали казался свинцовым, он переливался на солнце и уносил свои ледяные потоки куда-то далеко на север. С улицы Набережной мы с Таней сбежали немного вниз и остановились за спиной мужчины.
Он писал картину и не отвлекался на нас. Было вполне очевидно, что отразится на холсте – река, поле, лес на другом берегу. Очень примитивный сюжет, как показалось тогда нам. Это место не особо радовало видами. Что скрывать – куча мусора слева, коровьи лепёшки справа и перекопанная двойная колея от гусеничного трактора вдали.
– Интересно, что именно он будет рисовать? – с улыбкой шепнула Таня.
– Только самое важное, – вдруг произнёс художник и мазок жирной каплей лег сбоку на холст. – И не рисовать, а писа-а-а-ать, – задумчиво произнёс он и вытер кисть об испачканную красками тряпку.
Помявшись на месте, мы сбежали вниз и сразу же забыли встречу с художником. На берегу реки кем-то был оставлен костёр. Огня уже не было, но от красных угольков ещё шёл белый дымок. Рядом валялась обёртка от шоколадки, я бросила её в костёр. За 20 секунд костёр «съел» мусор и попросил ещё. Долго ждать не пришлось, в его раскалённую пасть полетел чей-то окурок, носок, шнурок и прочая «еда», которую наш «товарищ» смог бы «поглотить». Незаметно для нас берег остался без «еды» и тогда мы кинули туда сухую черёмуховую ветку, не ветку даже, а целый куст, весь объеденный уже, без единой ягодки.
– Надо же было додуматься сломать целый куст и притащить сюда, – поразились мы, а тем временем черёмуховые ветки уже разгорелись.
Так просидели мы у костра до захода солнца, залили его водой из ладошек и пошли домой. Художника уже не было, но мы этого даже не заметили, будто вовсе его не встречали сегодня.
На следующий день погода была пасмурная, временами шёл дождь. Только ближе к вечеру мы вышли из дома, чтобы отправиться теперь ко мне домой. Решено было идти по поляне вдоль Енисея до почты, а потом через центр к нам.