Анна Мишина – Трогать запрещено (страница 22)
— Пойдем, — зову ее, открыв дверь.
Девушка отмирает наконец, подняв голову. Оглядывается, смотрит на меня, но тут же отводит взгляд в сторону.
Мы выходим из кабинета. В приемной Лиза. Удивленно смотрит на нас с Юлей.
— Ой, — выдает моя помощница. — Я не…
— Я отъеду по делам, — перебиваю. — Вернусь или нет, решу по дороге, отзвонюсь.
Лиза кивает и провожает нас взглядом. Вызываю лифт, двери тут же открываются. Нажав на кнопку первого этажа, прислоняюсь к стене кабины. Пока мы отматываем вниз добрый десяток этажей, я зависаю на девчонке взглядом. Маленькая, худенькая, хрупкая, как статуэтка фарфоровая. Как вообще в такую красивую головку взбрела мысль обо мне?
Делаю вдох, улавливаю запах девушки. Не духи. Но если и они, то совершенно ненавязчивое. У Илоны духи резковатые. Не раз делал ей замечание. А тут что-то тонкое и еле уловимое. Собственно, как и сама Данилова. Такая притягательная, что приходится сжать пальцы в кулаки, лишь бы не сорваться и дотронуться.
Лифт отзывается сигналом, и двери раскрываются. Юля выходит первой, я за ней молчаливой тенью. Выйдя из здания, девчонка тут же меняет свою траекторию и торопится в противоположную сторону от меня. Молниеносная реакция!
— Юль, — зову ее, но она не реагирует.
Да твою мать!
Рванул за ней. Хватаю за руку и тяну за собой.
— Я сама, правда. Не нужно со мной, как с маленькой, носиться, — чуть ли не брыкается, пытаясь выдернуть руку из моей.
— Давай без глупостей, хорошо? — оборачиваюсь так резко, что она чуть не врезается в меня. — Я сказал, что отвезу тебя, значит, так и будет, — смотрю в ее глаза. Жду повиновения. Давай, девочка, ты же умненькая, не усложняй и без того непростую ситуация.
Юля кивает. Я отпускаю ее руку и, слава богам, больше она не пытается никуда бежать. Дойдя до машины, снимаю сигналку. Открываю для девушки дверь, придерживая. Она, чуть помедлив, не решается спорить и забирается внутрь. Вот и умница.
Закрываю и тороплюсь за руль. Завожу тачку, включаю печку. Мажу взглядом по рядом сидящей девушке. Юля отвернулась. Пальцами теребит край куртки и упорно делает вид, что именно вот эта стена подземной парковки самое интересное, что ей доводилось видеть в жизни. Не смотрит она на меня, короче. Никак.
Я давлю по газам, с каким-то отчаянием сжимая руль. Надо поговорить. Только вот что я могу ей сказать? Не умею я вести задушевные диалоги. Не заточен мой язык под это.
— Я впервые в подобной ситуации, — признаюсь честно, выруливая на дорогу, пристраивая тачку в плотный поток.
— Только не говорите, что вам впервые признаются в любви, — усмехается девчонка. И это ее «вам» режет слух.
Да, наверное, именно так впервые. Чтобы просто прийти и признаться. Без задней мысли, без расчета, максимально неискушенно и предельно честно. Сука! Сжимаю челюсти, а это ее «Я, кажется, влюбилась» — зациклилось в голове и крутится снова, и снова, и снова. Больше чем уверен, она знала, понимала всю суть ситуации и все равно пришла. Не струсила. Не спасовала.
— Только отцу не говорите, — ее голос дрожит.
Оглядываюсь. Юля закусывает губу, но держится молодцом.
— Почему я должен ему сказать? — удивляюсь.
Вот такого она мнения обо мне?
— Не знаю, — пожимает плечами и всхлипывает. — Может побоитесь, что я вам буду мешать, мозолить глаза, — она поворачивает голову и большими зелеными глазами впивается в мои. Я же зависаю на ее родинке над губой. Блть. — Но будьте уверены, это не повторится, — отворачивается тут же. — Я, может, и эмоциональная, впечатлительная и влюбчивая, — стреляет в меня моими же словами, — но далеко не глупая.
— Я не считаю тебя глупой. Какой угодно, но не глупой, Юля. Ты еще влюбишься обязательно. И он будет достоин тебя, вот увидишь, — бред какой-то выходит.
— Достоин? — усмехается девчонка. — Ну да. Не стоит поднимать эту тему. Влюбишься, не влюбишься — откуда вам знать? Вы Нострадамус?
Смелая. Она очень смелая девушка. И эта вся ситуация заставляет меня восхищаться ею. Пожалуй, так, как я за все сорок лет не восхищался ни одной женщиной, какой бы мудрой и разумной она ни была. В мире, где вокруг одна выгода и фальшь, Юля — находка. И я никак не имею права ее испортить.
Но, проклятье, почему же так на части душу рвет? Внутри свербит. В голове пиздец, что творится! Девочка, что же ты со мной делаешь?
Я не нахожусь, что ответить. Повисает тишина. Поглядываю на рядом сидящую девушку. Башка тяжелая от мыслей. Весь этот разговор не дает мне покоя, будто напоминает о ком-то. Перекручиваю мысленно каждое слово. Любовь… чувства. Еще раз взгляд на Юлю бросаю.
Юля — Юла…
Сорванная встреча.
Перед глазами фотки Юлы. Худенькая. Хрупкая. Скрытная. Она явно хотела меня заинтересовать, и у нее это вышло. Минимум информации о себе.
Юлька же… не глупая она совсем девчонка. Должна была понимать, что посмотреть на нее, как на женщину, пока она для меня дочь Степана, я бы в жизни себе не позволил. А вот как на совершенно постороннюю и незнакомую девушку… вполне. И все шло хорошо, пока я не настоял на встрече… пока не начал давить.
Осеняет. Неожиданно бьет в голову оглушающая мысль. Да быть того не может!
Достаю телефон одной рукой. Нахожу контакт. Юлькиного номера у меня нет. Но остался Юлы.
И тем не менее, я набираю быстро короткое сообщение. Просто «Юля». И нажимаю на кнопку отправить. Гашу экран телефона, сжимаю левой рукой руль. Прислушиваюсь к каждому стуку собственного сердца.
В кармане Юльки раздается сигнал…
В груди что-то рвется.
Телефон в кармане отзывается коротким «бзыньк». Кажется…
Я даже не обращаю на него внимания. Тоже кажется…
Наверное, Вероника, которая жаждет узнать подробности моего унизительного падения в глазах Титова. И если я сейчас открою и увижу ее сообщение — разревусь и, кажется, умру…
Слезы только-только удалось задушить. А в горле до сих пор ком стоит: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Меня всю трясет от пережитого выброса эмоций. Лихорадит, как при температуре. Все, чего мне сейчас отчаянно хочется — заползти под одеяло и вдоволь нареветься, лелея свои разбитые мечты.
Поэтому я не двигаюсь. Боюсь даже дышать рядом с Титовым. Страшно, неловко, унизительно, некомфортно. Так ужасно я в жизни себя не чувствовала! Вместе с тем, наверное, я могу собой гордиться. Впервые в жизни я кому-то призналась в любви. Вот только это признание растоптали и выбросили в мусорное ведро, как грязную салфетку.
Не нужен, неправильно, недостоин… Ох, все!
Снова шмыгаю носом и приказываю себе держаться. До дома. До спальни. До кровати. Благо, мы уже завернули в наш поселок. Проехали КПП, и впереди уже маячат ворота нашего с папой дома.
Богдан молчит, а я даже смотреть в его сторону боюсь. Когда Audi притормаживает у калитки, я, не говоря ни слова, дергаю ручку и выскакиваю из теплого салона. Захлопываю за собой дверь и быстрыми шагами семеню к воротам, суетливо нащупывая в кармане телефон. Разблокировав, тянусь написать Нике, чтобы не беспокоилась, да…
Сердце ухает в пятки. Ноги спотыкаются, и я резко торможу, врастая ботинками в брусчатку. Не с первого раза попадая по уведомлению, в конце концов выскакиваю в мессенджер. В глазах на мгновение темнеет, когда читаю в переписке с Богданом:
Это было сообщение не от Вероники.
Это Титов написал Юле, которой не писал уже трое суток.
Он понял.
Он проверил.
Я попалась.
Кровь отливает от лица. Я оборачиваюсь. Взглядом безошибочно находя глаза Титова.
Нет, если умирать, то вот сейчас. В этот самый момент. Когда мужчина сжимает в ладони телефон и не мигая, в упор смотрит на меня своим шоколадным взглядом. В груди бьют барабаны, а не сердце. В висках пульсирует кровь.
Я, наверное, должна что-то сказать? Как-то объясниться?
Я, вроде бы, даже делаю робкий шаг в сторону его машины, но…
Меня останавливают. Богдан предупреждающе качает головой. Челюсти сжимает и… злится? Он злится.
Я втягиваю морозный воздух сквозь стиснутые зубы. Черный внедорожник со скрипом шин по свежему снегу срывается с бешеной скоростью с места. Титов уезжает. Молча.
Хотя почему молча? Его взгляд все сказал лучше любых слов.
Одно большое — разочарован.
Глава 17
Ночью у меня поднимается температура. Еще с детства мама говорила, что у меня организм слишком чувствительный к изменениям моего психологического фона. Если Юля счастлива, то светится вся до кончиков ушей. Если Юля страдает, то с полной самоотдачей до последнего мизинца.
Вот и в это раз не обошлось. Меня срубило. Слишком много эмоциональных потрясений за раз, и вуаля — «тридцать семь и семь», перепуганный папа и охающая Люда. Слабость, вялость и апатия. Хотя последнее, полагаю, не столько от температуры, сколько от ситуации в целом.
Я ведь набралась смелости и написала Титову еще раз. Как Юла. Так и не поменяв имени — хотя прятаться уже пропал всякий смысл — спросила: