Анна Милова – Слёзы на белом кружеве (страница 3)

Но никакой свободы нет даже у дяди Сергея: как генерал-губернатор Москвы он руководит всем так, как и распоряжается всеми в доме. Он всегда говорит даже с тётей Эллой и детьми суровым, властным голосом, порой бывает грубым, но при выездах даже за его каретой всегда скачет конвой казаков.

Но и охрана не спасла великого князя от его горькой участи.

В тот день она долго сидела у себя в детской – на улице была тяжелая февральская погода, густо сыпал мокрый снег, а Танюся учила её вышивать крестиком шёлковыми нитками по канве, и она решила научиться этой вышивке, чтобы потом тайно вышить какой-нибудь узор и подарить его Тане. Митя сидел рядом с ними и читал вслух мифы древней Греции, как вдруг где-то совсем рядом раздался сильный хлопок, ей тогда показалось, будто от дворца отвалились и рухнули вниз все его колонны. В окнах комнаты дрогнули стёкла.

– Взрыв! Держите его, великий князь в карете! – громко закричал кто-то с улицы.

– Анархисты! Ой, убии-ли! – тут же протяжно завыл другой голос.

– Господи Исусе! – вскрикнула Таня, пяльце с вышивкой выпало из её рук, она вскочила и выбежала из детской. Митя бросился вслед за ней, но споткнулся об порог и упал ничком на каменный пол лестничной площадки. Она кинулась к брату, помогая ему встать. Мимо них, никого не замечая, по леснице вниз уже бежала тётя Элла, за ней спешили лакеи и горничные, адъютант великого князя и доктор. Она вдруг вся окаменела, и не могла даже шевельнуть ногами, чтобы бежать вслед за всеми, и выдавить из себя хоть какие-то звуки, и покачнувшись, провалилась в густую тьму.

В день убийства дяди она узнала новые слова – анархисты и социалисты. Этим анархистом был убийца дяди Сергея Иван Каляев. Танюся рассказала ей, что великая княгиня сама ходила в тюрьму к этому извергу и говорила с ним, но он так ни в чём и не покаялся, а после она даже просила государыню помиловать его, так и сказала – "Если его сейчас казнить, то от этого в мире будет ещё больше зла", да только не послушала её царица, – горько рыдала Таня, – Ох, светлая лебёдушка, осталась вдовушкой.

После смертельного покушения на мужа тётя Элла в своём чёрном траурном платье превратилась в скорбную тень, и напоминала ей уже не сказочную фею, а даму с картины "Вдовушка", о которой ей рассказывал месье Попов:

– Она хотя и в глубокой тоске, но рядом с ней мы видим святой образ, а это значит здесь есть надежда на то, что у неё всё образуется.

И ей впервые в жизни стало жаль тётю Эллу, но к тому, что дяди Сергея больше нет, и что он, любящий детей, как она думала, даже больше, чем их родной отец, всегда занятый своей жизнью; никогда больше не войдёт к ним в детскую и не перекрестит и не поцелует их на ночь, привыкнуть было нельзя. В её жизни образовалась пустота, и теперь каждому из них нужно было учиться жить без него.

Танюся говорила детям, что те анархисты хотят разрушить государство и сами занять трон – захватить власть в России.

– А чем же им так не нравится власть царя? – спросила она горничную.

– Да вот поди ж ты, у них спроси… Потому как супротив богатых идут. Думают, где какая другая власть есть лучше. Да нету её такой нигде. Говорят, они, мол, за бедных. А бедными у нас, Машенька, только одни лодыри да пьяницы бывают.

Выходит, что этих бедных людей и анархистов всегда так боялся дядя Сергей и боится тётя Элла, а больше всех боится их царь Николай II, их с Митей родной дядя Ники. Но и он, когда они видели его ещё совсем маленькими на коронации в Успенском соборе Кремля, был добрым и совсем не похожим, на злого и плохого царя. Но как же они все будут жить, если те анархисты вдруг захватят власть? Да и будут ли они живы? Они с Митей ещё не взрослые, но уже и не маленькие дети, и она видит, что её руки уже не такие пухлые, как в детстве, такие совсем "взрослые" уже руки, и тело её почти уже взрослое, и никто из близких, и тем более мадам Элен и тётя Элла не считают их детьми. Кроме, конечно, Танюси – она по-прежнему помогает ей одеваться и каждый раз застёгивает ей, как ребёнку пуговицы на платье, и надевает ей на ноги ботинки.

– Оставь меня, я уже могу одеться и сама, – твёрдо сказала она одним утром горничной, и начала возиться со своими петлями на платье и шнурками на ботинках.

А вот к бедной жизни и к простой еде им и привыкать не нужно. Каждое утро Таня будит их в половине восьмого часа, но просыпается она ещё раньше, особенно зимой, когда жарко натопленная голландская печка в детской к утру остывает, и под тонким одеялом и ночной рубашкой её тело начинает покусывать острый холодок. Зимнее утро кажется ей таким чёрным и страшным, будто за ночь по дворцу прошли все грозные века Руси. Они идут умыватся чуть тёплой водой, а затем на молитву, после завтракают овсяной кашей, одним варёным яйцом и булкой с чаем. Никаких особых кушаний им самим выбирать нельзя, и кроме особых праздничных дней простить себе сладости и шоколад.

– Мы и есть бедные, потому что, если бы мы были богаты, то могли бы купить себе всё, что душа пожелает, – сказал ей Митя. Дядя Сергей говорил мне, что это всё потому, что я ещё не великий князь. А вот великим князем я стану богатым, и так и быть, отведу тебя в лучший ресторан Москвы, а себе куплю гору самых лучших костюмов и золотые, как у papan запонки, – мечтал брат.

– Значит, если сейчас у нас нет денег, то социалисты нас не убьют, – сказала она.

– И бояться их нам ни к чему, – согласился с ней Митя.

– Мы – бедные! – каждый раз, садясь завтракать, смеялись они над собой.

В гости к семье государя в Царское Село они с братом впервые приехали на рождественские каникулы. В начале она страшно волновалась от предстоящей встречи с дядей, который, как они решили, должен быть с ними строг из-за женитьбы papan на этой ужасной женщине, которая одна во всём виновата – обидеться на царя или отца она никогда бы не посмела. А тётя Аликс, наверное, такая же строгая, как и мадам Элен, будет мучить их нотациями или вообще будет равнодушна к ним, как тётя Элла. Но жизнь в Царском оказалась совсем иной, чем они могли её себе вообразить.

В громадном Александровском дворце даже студёным зимним вечером оказалось так же тепло и уютно, как и в доме Лаймингов, и он сам будто сузился для них до размеров небольшой квартиры генерала. В бальном зале дворца установили пышную – от пола и почти до потолка украшенную игрушками и свечами, ёлку. В новогоднюю ночь им с Митей, так же как и четверым маленьким великим княжнам позволили дождаться полуночи. А на утро тётя и дядя оставили каждому из них под ёлкой подарки – ей, как уже взрослой барышне, досталось нарядное платье от мадам Ламановой, и книга "Три мушкетёра" на французском языке. В комнате Мити установили рельсы и настоящую железнодорожную станцию с вокзалом, паровозом и вагонами, и сидящими в них крохоными куколками-пассажирами.

И тётя Аликс была совсем не похожа на свою родную старшую сестру Эллу – четыре царские дочери, старшей из которых было восемь лет, а младшей Анастасии ещё не минуло и двух, могли целый день играть в комнатах maman, возиться с любыми игрушками, вольно бегать и валяться на огромной шкуре белого медведя. Государыню это ни капли не сердило, и каждый вечер она, аккомпанируя себе на рояле, пела детям своим чудным голосом английские рождественские песни.

С тяжким комком в горле глядела она, как её счастливые кузины бросаются крепко обнимать maman, и как ужасно она завидовала им в те минуты, она не могла бы признаться даже Танюсе и Мите. Завидовала она и тому, как часто сидят рядом со своими детьми, и с нежностью глядят то на них, то друг на друга, их родители.

Зависть же Мити вызвал большой гараж новых автомобилей, на которых к общему восторгу всех детей их изредка катали по парку. Брат каждый день бегал туда, подолгу разглядывал "моторы", расспрашивал шофёров об их устройстве, забирался в обитые кожей салоны, жал на педали, крутил руль.

Детям позволяли заходить и в необычный, наполненный лазурной водой бассейн дяди Ники в мавританском стиле, и даже в его кабинет, когда там не было приёмов министров. На втором этаже обшитого массивом дуба кабинета, куда снизу вела деревянная лестница, высились от пола до потолка книжные шкафы, а внизу, посередине кабинета стоял большой бильярдный стол. Дети с восхищением смотрели, как государь ставил на его зелёное сукно свою руку, и, пропуская между унизаных кольцами пальцев кий, прицеливался и ударял им по тяжёлому белому шару, тот быстро катился, боком задевая соседние шары, и всякий раз один или два из них падали в висящую сбоку стола сетку.

Ежедневно с государем, братом и девочками они гуляли в парке, играли в снежки, а дядя Ники в шутку по-мальчишески дрался с Митей. А после они все вместе катались с высоких ледяных гор на санках.

В пять часов пополудни, замёрзшие и усталые, они бежали к вечернему чаю, ели румяные калачи, варенье и мёд, а тётя Аликс сама разливала по чашкам чай с молоком, намазывала сливочным маслом большие куски калача и с застенчивой улыбкой говорила:

– Дети должны есть много хлеба и масла.

И только в семье государя она, впервые прикоснувшись к счастью другой семьи, произнесла одно главное для себя слово. Государыня много времени проводила в детской, с играми и уроками дочерей, и часто сама купала в ванной и одевала младшую дочь. Однажды, когда дети обирались на прогулку, тётя Аликс, закутывая Настю в шубку, попросила её подать ей шапочку дочери. Она быстро отыскала эту меховую шапку в ворохе детской одежды и подала тётушке: