Анна Милова – Николай. Спасти царя (страница 3)
И зачем только её подсунули наследнику, как живую игрушку? Это всё его отец! Родители Ники сами потом и очерняли перед ним "развратную балетную девку", умоляя сына жениться хотя бы на Аликс, если уж другие принцессы ему не милы.
До сих пор при виде его ей словно втыкают острый нож в сердце.
Но что же делать, если он её не любит? Любил бы по-настоящему, оставил бы всё и отца бы не послушал. Нет, предпочёл откупиться и уйти. Принцесса прельстила его, а чем? Вся зажатая, недалёкая и сухая "деревяшка". Неужели он может быть счастлив с такой женщиной? Разве она любит его больше, чем могла бы любить она, Маля? Разумеется, нет, он и сам это знает – немецкими красотами уже пресыщен.
И больше никаких свиданий. Довольно ей мучений, не даст она больше рвать себе сердце. Он смог забыть, какая страсть у них была, то почему она всё время должна страдать по нему, как юная барышня?
В её доме нет даже парадных царских портретов – она не простит ему предательства. И никогда никому не расскажет Маля Красинская, кто настоящий отец её детей.
Она сидела на качели в саду. На природе от тёплого морского ветра ей всегда становилось легко. Да и к чему долго горевать – жизнь чудесна!
Вова закончил завтрак в беседке, они поболтали, и сын убежал кататься "на моторе".
Маля ушла в дом и поднялась в детскую Целины. Подошла на цыпочках к её кроватке – девочка спала. Она потрепала её пушистые, пшеничные кудряшки.
Глава V
Стояла поздняя весна – счастливое время года в "Северной Пальмире". Из открытых окон дворца с сада виднелись кусты сирени: её свежий, сладкий аромат, казалось, напитал каждый уголок их дома.
В Мраморном дворце поселилось большое и дружное семейство: его светлые залы звенели голосами детей, их смехом и топотом резвых ног.
– Наша семья растопит лёд и согреет мрамор, – говорил всем Костя.
Великий князь Константин Константинович, его дядя, немногим старше племянника, был ему, как родной брат. И даже лучше брата. Он знал, что и Костя точно так же тяготится своими обязанностями – тот охотно променял бы все свои дела и звания на занятия творчеством.
Они во многом был схожи, их жёны и дети подружились. Супруга Константина Елизавета или, как звали её в семье Лиленька, приезжала к Аликс в Царское село, а когда они проводили лето в Петергофе, любила навестить подругу в Константиновском дворце. Встретившись, дамы щебетали о детях и семейных заботах.
Константин с юности сочинял стихи, часами сидя запершись у себя в кабинете так, что в первые годы их супружества Лиленька стучалась к мужу и плакала, умоляя Костю впустить её к себе и прочесть ей то, что он пишет. Поначалу он жутко сердился, но один раз пустил жену в кабинет, и, усадив её на диван, прочёл жене свои записи.
– Ты сочиняешь стихи?! – засмеялась она. – Всего-то на всего? Какие пустяки, – махнула она ручкой. Я думала, ты здесь пишешь любовные письма какой-нибудь даме и боишься, что я узнаю об этом.
– Измены – блажь, – возразил ей Костя, – жить, как другие в праздности я не намерен. Так что твоя соперница похуже.
– Кто же это? – напряглась его жена.
– Литература!
– Какая важная персона, – опять смеялась Лиленька. – Костя, ты осёл! Вот просто – Костик-ослик.
А он с жаром принялся рассказывать ей, как к нему, ещё мальчишке, пришёл в гости во дворец великий русский писатель Фёдор Михайлович Достоевский и говорил с ним. Это был восторг! Костя и мечтать не мог беседовать с живым гением родной литературы.
После той встречи он и начал писать стихи.
Костя так увлёкся своим рассказом, что не заметил, как свернувшись клубочком, Лиленька уснула. Потом она призналась мужу, что ей просто было скучно.
Он разочаровался в супруге, хотя влюбился с первого взгляда в эту миловидную, светлоглазую принцессу. В начале знакомства они беседовали о погоде, светских новостях и ему было с ней хорошо. А потом он понял – говорить им больше и не о чем.
Костя отстранился от жены: больше не предлагал ей читать свои или чужие сочинения, обсуждать философские темы, и не мешал ей жить в её лёгком мирке нарядов и развлечений.
Фёдор Михайлович говорил ему, что требовать от человека того, что ему не дано, нельзя. И Костя не требовал. "Легко Достоевскому рассуждать – у самого жена рукописи переписывает", – завидовал он.
Лиленька только верная жена и любящая мать. Что ж, этого довольно.
Зато про свою жизнь он расскажет своему дневнику.
Костя вошёл в кабинет. Одна из его дневниковых тетрадей пряталась в потайном ящичке письменного стола, а все другие, за прошлые годы хранились в замаскированном под книжный шкаф сейфе, с известным только ему одному шифром.
Он сел за стол, и, пошарив рукой под столешницей, надавил пальцем небольшой выступ. Тут же отскочила маленькая деревянная полочка: в ней лежала чёрная тетрадь с крохотным замочком. Костя вставил в замок тонкий ключик, чуть повернул его, и тетрадь раскрылась.
Он обмакнул перо в чернила и вывел завитушки букв:
"25 мая. Вторник.
К нам приезжал Ники. Мы много болтали, пили кофе, повозились с детьми и любовались на младенца Олега. Жена после родов ещё слаба, и не выходит. Затем мы говорили с ним в моей chambre cekrete*. Ники расспрашивал меня о немецком социалисте Карле Марксе, и я рассказал ему то немногое, что мне о нём известно. Признаюсь, их взгляды мне симпатичны: в идеях свободы, равенства и братства я вижу заветы Христа. Разумеется, никого нельзя судить, но, как и Достоевский я уверен – это люди одержимые. Хотя как можно не стать одержимым, видя все грехи мира сего? Всё это я так же высказал Ники.
Похоже, что вскоре только мы одни и останемся верны своему царю". Немного помедлив, Костя приписал – И даже тогда, когда он сам уже не будет себе верен".
* "Потайной комнате" – перевод с франц. языка.
Глава VI
От Варшавского вокзала столицы отправлялся вечерний поезд в Женеву: за шторами окон начал таять пейзаж окраин темнеющего Питера.
Плотный лысоватый господин и хрупкая блондинка сидели друг напротив друга одни. На столике уже дымился горячий чай и томились булочки от Филиппова, – взглянув на них, дама усмехнулась. Господин тут же отложил свою газету:
– Надюша, а я знаю, о чём ты сейчас подумала.
– Да, Володя, скажи, о чём же?
– А может за хребтом Кавказа спасёмся мы от всевидящего взора каких-то там очей, как у Лермонтова, да? – усмехнулся он.
– Володя, ты читаешь мои мысли.
– Да ещё как! – хитро подмигнул он ей.
– Верно! Не Бог весть какие радостные мысли лезут в голову, впервые уезжая за границу… Да, вот что, – строго вглянула на мужа Надя, – сию же минуту клятвенно обещай мне, что хотя бы сегодня вечером ты забудешь обо всех делах. Кстати, никакого "хвоста" за нами на станции я не заметила.
– Надюша! Ты всё видишь и всё замечаешь. Да будет так, и пока довольно с нас. Он потянулся, и, отхлебнув из стакана чай, принялся жевать булку.
Довольная, она повернулась к окну.
Надя выросла в благополучной семье с любившими её родителями, и не знала в дестве никаких горестей. В их доме всегда было тепло и уютно, жизнь семьи текла ровно, без трагедий, но и без большого счастья. Она училась в приличной гимназии, и каждый вечер всей семьёй они собирались за большим столом в гостиной – она с уроками, отец с книгами, а мать с шитьём. Изредка с родителями она выезжала в театр, нечасто бывали у них и гости. По церковным праздникам принято было ходить в ближний храм, но церковные службы она не любила: ей не нравилось долго стоять на одном месте, всё время хотелось шалить и бегать, смешными казались и бородатые попики.
Жили, как считала Надя они весьма скучно, и потому прожить жизнь так, как проживали её родители ей не хотелось: она ждала чего-то большего, чем заботы о семье и детях.
С детства она не терпела мещанства и ханжества вокруг, и, блестяще окончив гимназию, сразу поступила на женские Бестужеские курсы. Но ещё задолго до курсов размышляла Надя о мечтавших изменить жизнь людей декабристах, революционерах и народниках.
Однажды её пригласили на собрание, где молодые люди из разных сословий изучали книги Карла Маркса, много общались и спорили. В обществе марксистов Наде понравилось, и она начала изучать запрещённые книги.
Участники марксистского кружка общались с заводскими рабочими, учили их грамоте и читали им книги Маркса, рассказывая, как они могут помочь угнетённому рабочему классу. Рабочие – молодые мужики с открытыми русскими лицами и крепкими фигурами, одетые в рубахи-косоворотки и кирзовые сапоги, были лучшими её слушателями.
– В первую очередь нужно изменить ваш быт, – убеждала их Надя.
От тяжкой жизни рабочих Нарвской заставы у неё щемило сердце: утопающие в грязных лужах развалюхи-бараки вдоль неосвещённых улиц, нищета и пьянство, и всё это при полном равнодушии начальства.
Надю кольнуло острое чувство вины: прожив всю жизнь в тёплой квартире с добротной обстановкой и в сытости, она и представить себе не могла, что рабочие столицы могут жить в таких условиях всего лишь в нескольких верстах от её дома. И что самое невероятное – принимать такую жизнь, как должное.
– Ну да что ж тут… До Бога высоко, до царя далеко, – посмеивались они на заботу доброй барышни.
– И это всё потому, что люди обречены и уже не верят, что когда-нибудь могут сбросить со своего хребта вековую ношу рабства, – говорил их товарищ Володя Ульянов. – Сознание людей изменит только новая власть.