Анна Милова – Николай. Спасти царя (страница 2)

– Не загружай себя ересью, Ники, – снова надавила она, – вернись к делам насущным, чаще ходи гулять и будь в обществе.

– Надеюсь остаться у тебя на чай, – он поцеловал руку матери. Она молча пожала плечами.

Они уже подходили к Приоратскому замку. Навстречу им бежал его адъютант со срочными телеграммами, maman любезно кивала головой, приветствуя встречных дам.

Поздно было говорить о личном.

* Maman, papan – (в первеводе с франц. яз) – мать, отец.

Глава III

Сегодня Долли проснулась слишком рано – не было ещё и семи часов утра. Она подошла к окну своей спальни и отдёрнула тяжёлую штору: солнца не было, а по Неве катились свинцовые волны, и это означало, что и в её жизни впереди такой же, как и все, серый и пустой день.

В последнее время она стала просыпаться, как от удара, от мысли, как много ей уже лет, и как страшно мелькает время, и что ужаснее всего – в её русых прядях уже сверкают нитки седины. А ведь она ещё не старая – ей всего тридцать два года. И что же – она проживёт теперь всю жизнь в этом неуютном, холодном особняке с видом на Неву и гранит с нелюбимым мужем впридачу?

Княгиню Дарью Алексеевну Рослову замуж выдали рано – она едва закончила гимназию, была хороша собой, и подходящего жениха для знатной, хотя и не богатой невесты из немецкого рода герцогов Романских нашли быстро. После венчания Долли переехала из дома отца, в этот дом мужа, и будто очутилась за дверью клетки. А там, на воле остались все её мечты о большой взаимной любви, единении с мужем и интересной, насыщенной жизни. А вместо тех мечтаний она получила ненужные ей выезды в свет, роскошные наряды, лицемерные улыбки и глупые сплетни: вот и весь смысл её жизни.

Материнство тоже далось ей с трудом: с детьми Долли ладить не умела, смущалась их, и не знала, что с ними делать. У неё самой было трудное детство – она не знала любви матери – та умерла через день после её рождения, а няньки девочки менялись так же быстро, как и пассии её отца. Только с подругами в гимназии и дома с книгами ей было по-настоящему хорошо.

Жизнь с мужем и близость с ним давно уже ей опротивела, и Долли ясно ощутила, что идёт к финалу своего брака, а может быть, и всей жизни. Но такие мысли она всё же гнала от себя – оставить детей без матери жестокость непростительная: она-то знает, каково быть почти сиротой. Она оттягивала тяжёлый разговор с мужем, опасаясь только за двух дочерей и сына, но сама уже приняла такое решение – взять их всех троих с собой и уехать, пусть в никуда, но только в другую, вольную жизнь.

Долли захотелось поставить точку и рассказать всё мужу именно сегодня, пока её ещё ничто не держит: приданое пока не прожито, и в запасе у неё есть крупная сумма денег, а там будь что будет.

Она медлила, бродила кругами по спальне, взвешивая и подбирая слова, и, собравшись с духом, решилась спуститься вниз, в кабинет мужа. Скрип ступенек деревянной лестницы будто пронзал её насквозь, в ушах гудело. Она вся вытянулась, как стрела перед полётом.

Муж Долли поднимался рано, и каждое утро шёл работать к себе в кабинет. Одетый в костюм и гладко выбритый, он уже сидел за письменным столом, разбирая какие-то бумаги.

"Господи, благослови!" – попросила она про себя.

– Доброе утро, Виктор! Как настоение? – любезно спросила мужа Долли.

– Благодарю, кажется, здоров. А отчего тебе не спится? – спросил он сухо, и, грузно развернувшись, привстал из кресла, чтобы поцеловать ей руку. – Здорова ли ты?

Долли кивнула, и молча присела на край высокого дивана и опустила голову.

– Всё хорошо, благодарю тебя. Прости, что я тебя отвлекаю, но мне нужно поговорить с тобой.

– Слушаю тебя, Долли.

Ей снова стало страшно – она словно приготовилась разбить на куски их обычное семейное утро с привычными дежурными фразами, с запахами влажной мыльной свежести, лёгкой домашней одежды и ароматного кофе.

– Ты знаешь, а я хотела бы поехать с детьми в Европу, – будто ожидая расправы над собой, еле слышно сказала она.

Виктор внимательно на неё глядел.

– А надолго ли ты хотела бы уехать? – спокойно уточнил он.

– Думаю, что надолго, – опустив глаза, замялась она, – от пристального взгляда мужа ей всегда становилось не по себе. – Я поеду в Женеву, там как раз гостит моя сестра.

– Так… а когда ты хотела бы уехать?

– Сразу, как только соберу детей.

– Ну что ж, поезжай, – не повышая голоса, ответил муж.

Она взглянула на него с удивлением.

– И денег я тебе дам, о них не волнуйся. Но вот что, Долли, – он внезапно повысил голос. – Ежели так, то я и давно хотел тебе кое что сказать. Ты, возможно, догадалась, что и у меня есть своя жизнь и свои планы.

Ожидая реакцию жены, от замолчал. Долли уверенно кивнула.

– И потому будет даже лучше, если ты уедешь, и как можно быстрее.

Долли вскинула ко лбу соболиные брови. Они с Виктором никогда не любили друг друга и такая развязка стала разумным итогом их брака, однако разрыва по воле мужа она не ждала.

– Да, и в самые ближайшие дни, но помни, что наши дети не только наследуют моё имя и моё состояние, но и навсегда останутся моими детьми и будут со мной, – чеканя каждое слово, говорил муж. – А ты просто дай мне знать, когда будешь готова, Долли.

Она вспомнила синие, наивные глаза маленького сына, и в её груди всё сжалось от боли. "Главное, сейчас не заплакать, не показать ему, как мне больно, он прекрасно это знает" – подумала она.

Опираясь на ручку дивана, Долли медленно поднялась. Виктор подошёл к ней, и, помогая ей встать, учтиво поцеловал её руку.

– С глаз долой, из сердца вон, – улыбнувшись, кивнула ему она, и вышла из кабинета.

Вернувшись к себе в спальню, Долли бросилась на кровать и горько разрыдалась.

Глава IV

Каждое лето Маля жила в Стрельне на любимой даче у берега Финского залива. "Под боком у Константина", – как говорила она, нравилось и её сыну Вове: здесь у них на ферме жили козы, и по утрам мальчик пил свежее, полезное молоко.

Этот дом был для неё теплее, чем её вилла в Ницце. Она гордилась своим родовым гнездом, где всё устроено не просто роскошно, а удобно для жизни: посттроена небольшая ферма, разбит фруктовый сад и огородик, ухоженный пруд и беседки в зарослях деревьев, клумбы с россыпью ароматных цветов, кусты жасмина у крыльца, усыпанные гравием дорожки.

Одна тропинка ведёт к купальням пляжа, другая к гаражу с лучшими автомобилями. И во всех дачных постройках, и даже по дороге к дому сияет электричество, когда как во дворце великого князя всё ещё жгут свечи.

К тому же в России её театр – огромная планета, а другого царства ей и не нужно. Она счастлива, когда танцует там и получает главные партии в каких пожелает балетах, но знает – коллеги её не любят. Не любят даже не за то, что когда-то она была близка с наследником трона, и не от зависти к её таланту и красоте, а тому, что она умеет покорять мужчин. Маля и сама не знает, как так получается, что стоит ей лишь с кем-то из них поговорить, и тот уже в её власти. Она обожает нравится и покорять, и равнодушия к себе не выносит.

Что делать, Маля рождена очаровывать!

Она помнит день и час их знакомства – выпускной праздник императорского балетного училища. По давней традиции поздравить выпускниц приехала царская чета и молодой наследник Николай Александрович. На счастье она показалась себе тогда красивой – лёгкую, воздушную, в училище её прозвали "стрекоза". И станцевала Маля отменно – её не раз вызывали "на бис".

Наследника она видела впервые: он сидел наротив неё за столом, его большие серые глаза тянули её к себе, как магнит. Они обменивались долгими взглядами, и, почуяв его молчаливый призыв, она будто слышала биение его мужской плоти.

И тут с места поднялся император Александр III:

– Господа педагоги и прелестные барышни! Пусть день сей для вас будет флагманом вашей балетной жизни, и, покинув стены этого училища, вашего причала, вы с попутным ветром отправитесь в большой мир искусства. Будьте же украшением и гордостью нашего балета!

Раздались дружные аплодисменты и заиграла музыка – начались танцы. Ники не двигался с места. Усевшись рядом с сыном, царь кивнул ему на Малю:

– Хороша, верно? Чего раскис, мужик? Пойди и пригласи её на танец. Только смотрите, не флиртуйте сильно! – пригрозил ему отец.

– Papan, я прошу Вас…, – испуганно зашептал Ники.

– Иди, иди, попрыгай! – пихнул царь сына в бок.

Страшно смущаясь, он подошёл к Мале и робко спросил её:

– Мадемуазель Красинская, не угодно ли Вам будет потанцевать со мной?

В тот вечер они мало общались, и после он долго не мог решиться на близость – к такому она не привыкла.

– В Вас нужно разжечь огонь, и сделать это может только женщина, – сказала ему Маля.

Она разожгла его, как костёр, но часы их счастья не остановились.

– Ты должен скоро жениться? Почему ты безразличен к своей невесте? – пытала она Ники.

– Не знаю…, – ответил он честно.

И всё же она позволяла себе мечтать – а что, если он останется с ней? Они идут в прогрессивный двадцатый век, и теперь незачем брать в жёны скучную европейскую принцессу. Вот царицу-балерину мир ещё не видывал! К тому же она, полька, из рода графов Красинских.

Она думала, что нанесённая им боль давно утихла: поклонники у неё есть и будут всегда. Вот если бы только ей забыть об его ласках… И никогда ни с кем ей не будет так хорошо, как бывало с ним.