Анна Мичи – Ты мой яд, я твоё проклятие (СИ) (страница 17)

— Не лги! — прорычал он, хватаясь за решётку, тряхнув её со всей силы, так, что цепи зазвенели. — Я же чувствую! Ты влияешь, запутываешь, сводишь меня с ума. Чего ты добиваешься? Может, Рейборн сам тебя подослал?

Я не успела даже ответить на это безумное, достойное истинного помешанного предположение — метка полыхнула снова.

Стены зазвенели от моего крика. Я с запоздалым удивлением поняла, что крик приносит облегчение. Чем сильнее я кричала, тем легче было терпеть. Дин Ланнверт схватил меня за волосы, вынуждая поднять голову, уставиться прямо в его отливающие бирюзой глаза.

— Ты сумасшедший, полоумный… — прошептала я, чуть не плача от боли. — У тебя одна навязчивая мысль в голове… Твой демон сводит тебя с ума!

Зрачки дин Ланнверта пульсировали — как тогда в кабинете. Гипнотизировали меня, прожигая насквозь, увеличивались и уменьшались. Я тяжело дышала, прикованная к решётке, но не сломленная.

Флёр безумия в глазах дин Ланнверта начал медленно растворяться. Его заменила ещё более странная дикая смесь: уверенность в том, что я лгу, что искусно играю свою роль… какое-то невозможное эхо моей же боли, ненависть, подозрительность… и неприкрытое желание.

Как смел он смотреть на меня так! Так… по-животному яростно, неистово, с болезненной жадностью. Я ненавидела его в этот момент: за боль, что он причинил мне, за неверие, за страх, который по его вине испытывала — но эта чудовищная смесь заставила всё во мне замереть, сердце затрепетать, а где-то внизу живота — сильно, томительно сжаться.

Его пальцы, вцепившиеся в мои волосы, вдруг ослабили хватку, мягко, нежно скользнули по затылку, заставляя тысячи мурашек помчаться по коже. Я, как околдованная, не смогла отвести взгляда от глаз дин Ланнверта, тонула в невероятной смеси его чувств, падала стремительно в чёрную бездну. Губ коснулось горячее дыхание, решётка застонала от увеличившейся тяжести, лязгнула, содрогаясь — это дин Ланнверт приник ко мне со всей мощью его крупного сильного тела — и поцеловал. Поцеловал исступлённо, властно, ненасытно, так, что я затрепетала, распятая на решётке, зажатая между ней и его телом.

Безумный поцелуй… безумный, как всё, что он делал, на грани озверения и просто на грани, на острой, режущей, ледяной, как хрустальный кинжал, грани. Каждое движение его губ, его языка, то атакующего, подчиняющего, подавляющего малейший намёк на сопротивление, каждая передышка между очередным, злым и одновременно распаляющим, подталкивающим к самому краю поцелуем, каждый жаркий вдох и выдох… и решётка, скрипящая под нашим весом, лязгающие цепи, пальцы дин Ланнверта, то гладящие, то больно впивающиеся в мой затылок, по-хозяйски направляющие мою голову — так, как ему было удобно — всё это сводило с ума вернее, чем демонская магия. Я почти не дышала, вернее, дышала только им, его запахом, его страстью, его животным желанием. Его напор вскружил меня, сломил все запреты, снёс барьеры. Не знаю, почему он обвинял меня в магии, когда сам поступал так со мной, как будто мог управлять моими чувствами, как будто намеренно распалял. Брал мои губы, мой рот, на миг отпускал и снова атаковал, заставляя плавиться от жара его тела.

Не знаю, как долго продолжался этот неистовый поцелуй, но наконец дин Ланнверт немного отстранился. Самую малость, так, что я чувствовала его твёрдое тело, его тяжёлое дыхание прохладой гладило мне лицо, и я видела, как сильно бьётся жилка на его крепкой шее. Ощущая на себе жаркий взгляд, я только и делала, что гипнотизировала эту жилку, боясь поднять глаза.

Ничего не говоря, дин Ланнверт отщёлкнул застёжку на моей правой руке, потом на левой. Освободил ноги. Снял цепь с талии, и затёкшее в одном положении тело подвело, я потеряла равновесие, неловко упав прямо на своего мучителя. От стыда, что он видит меня такой жалкой, я тут же отвернулась, хотела было встать, но ноги дрожали, сделались совершенно ватными. Дин Ланнверт, опять не сказав ни слова, подхватил меня и понёс наверх.

Я не пыталась вырваться. Я была слишком растеряна, смущена, напугана, моё собственное тело, разгорячённое и томительно желающее большего, сводило меня с ума. Закрыв глаза, я пыталась успокоить дыхание, расслабиться — насколько это было возможно в руках дин Ланнверта. Подъём показался мне мучительно долгим — по узкой, едва освещённой тусклыми лампами лестнице, наполненной тяжёлым дыханием дин Ланнверта и моим бешеным, отдающимся в ушах сердцебиением.

У меня было ощущение, что меня жестоко пытали, хотя, если судить объективно, всё, что сделал дин Ланнверт — это привязал меня к решётке и заставил несколько раз испытать болезненные ощущения. Возможно, при желании я бы даже могла их некоторое время терпеть, если бы задалась целью действительно солгать ему. Но меня так сильно выбило из колеи всё это: осознание, что я полностью в его власти, что он считает, что я влияю на него, тот дикий безумный, совершенно внезапный поцелуй. Дин Ланнверт словно задался целью свести меня с ума, потерять все ориентиры, и я то дрожала от страха, то всё внутри скручивалось от невероятного притяжения. Даже когда он мучил меня, он оставался для меня привлекательным, мне нравилось его твёрдо вылепленное лицо, чувственные губы, мощная шея в раскрытом вороте чёрной рубашки.

Он казался мне зверем. Злым жестоким хищником, и при всём этом дико притягивающим хищником. Я вконец потерялась в себе и в своих ощущениях.

Наконец дин Ланнверт открыл дверь, вынес меня в коридор и спустил с рук перед дверью в мои покои. Он даже не слишком запыхался, хотя проделал весь этот путь вверх по лестнице с грузом на руках. Открыл дверь, но почему-то не торопился отпустить меня, молча сверлил взглядом. Под этим жарким яростным взглядом я снова залилась краской. Рванулась, мечтая скорее сбежать, но дин Ланнверт быстро перехватил меня за талию, прижал к стене, придавил собой. Во взгляде у него было что-то невыносимое: безумный блеск, признание своей слабости, какая-то непонятная мольба, которую я не могла разгадать — и я смотрела в его глаза и тонула в их тёмной глубине.

На этот раз я поняла, что он собирается сделать. Поняла и всё равно осталась на месте, как будто он и впрямь околдовал меня.

Он коснулся моих губ так удивительно нежно, так осторожно, что я затаила дыхание. Невольно приоткрыла рот, впуская его. С трудом заставила себя остаться на месте, не податься вперёд, требуя большего, особенно когда его пальцы нагло переплелись с моими, по-хозяйски захватив в плен. Дин Ланнверт словно изучал меня, мои губы, мою реакцию. Я прикрыла глаза, не выдержав его настойчивого взгляда, но продолжала чувствовать его на себе.

Это был не такой зверино-дикий поцелуй, как внизу, это было изучение, проба границ, попытка выяснить, как далеко вообще можно зайти. И в то же время этот поцелуй был полон тягучей, расплавленной, как жидкое олово, нежности, отчаянного желания обладать. А хуже всего было то действие, которое на меня оказывала эта своевольная дерзкая ласка.

Как-то внезапно мы стали не смертельными врагами, не похитителем и его пленницей, а просто мужчиной и женщиной, и мужчина открыто признавался в своей слабости, а женщина безропотно принимала это признание, принимала и жаждала. Хотелось продлить этот миг перемирия навечно, но в сознании вдруг появилось строгое лицо отца, в ушах прозвучал его голос: «Тинна. У меня слишком много врагов. Будь осторожна. Будь очень осторожна».

Я вздрогнула, приходя в себя. Оттолкнула дин Ланнверта, вырвалась, забежала в комнату, обернулась и с отчаянием крикнула прямо ему в лицо:

— Я вам не девица лёгкого поведения! Оставьте меня в покое! Негодяй!

Он стиснул челюсти, глаза полыхнули. Испугавшись, я тут же закрыла дверь и приникла к ней всем телом, словно ожидая, что он начнёт ломиться, словно мой вес — который он только что с лёгкостью нёс на руках — мог помешать ему ворваться, если он того захочет.

Но дин Ланнверт не стал ни врываться, ни отвечать что-либо на мою брошенную в запале фразу. Я услышала стук его каблуков, а потом звук открывшейся и закрывшейся двери.

Ушёл к себе.

Накатившее облегчение словно вынуло из меня стержень. Я почувствовала одуряющую слабость, приникла лбом к двери, да так и сползла по ней вниз, и свернулась калачиком, обхватив ноги руками.

Отец… пожалуйста, вытащи меня отсюда поскорее. Вытащи, пока я… пока со мной не случилось что-то такое, о чём я безумно пожалею.

Не помню, как я засыпала, помню только, как ворочалась на подушке, всё снова и снова чувствуя на себе жадные, наглые руки дин Ланнверта, пронизывающий взгляд его светлых глаз, горячее дыхание и требовательные поцелуи. Раз за разом он обнимал меня, прижимал к стене, накрывал ртом мои губы. Только в воображении не отпускал так легко, раздевал, покрывал поцелуями грудь и живот, а потом опускался на колени между моих раздвинутых ног и долго, уверенно ласкал языком самую потайную часть моего тела.

Я и презирала сама себя за подобные мечтания, и не могла перестать. Он слишком сильно действовал на меня, как настоящий афродизиак, кружил голову своим напором, своей внутренней силой, привлекал меня, как огонь привлекает глупого мотылька. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором опять вставали его потемневшие от желания глаза, и сладко ёкало в груди, распространяя по всему телу волны томительного, пугающего меня саму жаркого огня.