Анна Мичи – Ты мой яд, я твоё проклятие. Книга вторая (СИ) (страница 22)

– Хватит об этом. Тебе нездоровится? Нужен доктор, лечение?

– Что вы, свет мой, – она махнула рукой. – Ничего не нужно, моя болезнь называется старость.

Сейдж кивнул, метнул короткий взгляд на Атуана, как бы сообщая: «поговорим потом». Я мысленно согласилась: моя бабушка не может быть младше кормилицы Сейджа, а выглядит не в пример бодрее. Может, ещё удастся чем-то помочь.

– Я только одно хотела сказать тебе, мой свет, – старуха вдруг перешла на ты, как будто вернулась в прошлое. – Одна тайна мучила меня. Не иначе боги привели тебя сюда сегодня, чтобы я могла рассказать и отойти со спокойной душой.

– Тайна? – Сейдж напрягся, и я вместе с ним. Почему-то стало тяжело на сердце, словно то, что готовилась сказать старая кормилица, могло затронуть и меня.

– Я ведь была с твоей матерью ещё с тех пор, как она была маленькой. Прислуживала ей, пока замуж не вышла. А потом, когда ты родился, она снова меня к себе позвала. У меня как раз младшенький народился, вот он, – она кивнула на замершего тенью Атуана. – Молока на троих хватило бы, а у твоей матери не было его почти. Вот так и взяли меня за тобой ухаживать. Ох, отвлеклась старая, я ведь не то хотела сказать, – она пожевала губами, глядя на сына. Кивнула ему на дверь, и он безмолвно скользнул к ней и исчез, тихо затворив за собой. Потом посмотрела на меня и снова на Сейджа: – Пообещала я ей не говорить никому, да мучает это меня, отойти не могу. Чую, должна открыть тебе. Велишь ли продолжать?

Сейдж бросил на меня короткий взгляд:

– Говори спокойно.

Это был знак доверия, вот так позволить старой кормилице раскрыть в моём присутствии некую важную тайну. Если бы Сейдж по-прежнему считал меня шпионкой, заставил бы выйти. Но я вместо того, чтобы обрадоваться, почему-то сжалась. Плохое предчувствие ледяными пальцами щекотало внутри.

Старуха кивнула, помолчала, словно набиралась духа, и наконец проронила, схватив Сейджа за руку:

– Артейдж не твой отец, мой свет.

Слова отдались в моей голове как эхо, звук без смысла. Одно было ясно: случилось нечто непоправимое. Мой мир словно треснул и пошёл осыпаться мелкими осколками.

– Что?! – рявкнул Сейдж. – Доказательства! – глаза его сверкнули гневом, челюсти судорожно сжались. Мне показалось, не будь перед ним старуха, он бы её ударил.

Но та осталась невозмутимой.

– Не прими за труд, соблаговоли подать тот ларец, – сухой палец указывал накрытый салфеткой деревянный ларчик, стоящий за стеклом на полке.

Сейдж поднялся и принёс нужное. Его руки дрожали. Я тоже была в ужасе. Невольно представила, каково было бы мне, скажи кто, что отец мне не отец. Но, быть может, кормилица и правда ошибается?

Крышка ларца раскрылась с сухим шорохом. Посыпались рисунки, письма, засушенные цветы. Видимо, здесь хранились памятные для хозяйки вещи. Сухие пальцы кормилицы неуклюже перебрали бумаги и наконец вынули пожелтевший от времени конверт.

– Твоя мать писала это ему… прочти, мой свет, да не сердись на меня. Я хранила эту тайну уж больше двадцати лет, и я всего лишь умирающая старуха…

Сейдж взял конверт, вынул листок бумаги. Быстро пробежал глазами, потом вернулся к началу и прочёл вновь, уже медленнее, так, будто взвешивал про себя каждое слово и никак не мог его воспринять. Бросил на постель:

– Чушь! – отчаяние, злость, неверие звучали в голосе.

Письмо слетело прямо к моим ногам. Я подняла его и не удержалась от того, чтобы не заглянуть.

– Прости старуху! – я видела краем глаза, как кормилица схватила Сейджа за руку, но содержание письма сразу завладело всем моим сознанием, и я перестала обращать внимание на происходящее.

Письмо было написано торопливым мелким почерком, со множеством клякс и перечёркнутых слов, которые всё равно потом повторялись впоследствии почти в том же виде. Чувствовалась дрожь руки, что водила пером.

«Мой любимый, мой драгоценный, моё сердце, что я собственными руками вырвала из груди. Прости, что пишу тебе после того, как сама запретила тебе искать со мной встреч и писать мне. Возможно, я так и не отправлю это письмо, сожгу в пламени камина, но сейчас не могу не писать. Мне нужно выговориться. Вылить на бумагу то, что терзает меня.

Моё навеки ушедшее счастье, когда я оставила тебя, я носила под сердцем наше дитя. Я слишком поздно узнала об этом, а когда узнала, то до последнего надеялась, что это сын Артейджа. Ходила в храм матерей Авендаса, просила о проверке на кровную связь. Но боги не были милостивы ко мне. Или наоборот, были слишком милостивы? Позволили унести с собой частичку тебя, мальчика с твоими глазами.

Но нет, всё же это кара, это напоминание о моём преступлении. О нашем преступлении, ведь мы пошли вопреки божьим законам, нарушили освящённую богами брачную связь. Моё сердце, моя жизнь, простишь ты ли меня когда-нибудь? Найдёшь ли ту, что составит твоё счастье? Я надеюсь, я хочу верить, что да. Каждый день молю святых покровителей, чтобы они поскорее изгладили в твоём разуме мой образ, ибо твой со мной всегда, я просыпаюсь в слезах, вспоминая о тебе. Я хочу вернуть наши дни, но это невозможно. Я должна, обязана выполнить свой долг, обязана быть хорошей женой Артейджу, вырастить сына так, чтобы он никогда не узнал, кто его настоящий отец.

Грудь разрывается от горя, что мне не суждено тебя больше увидеть, что ты никогда не возьмёшь на руки нашего сына. Но так будет лучше для всех нас. Это моё бремя, и я клянусь безропотно нести его. Жизнь не приносит мне радости без тебя, каждый день словно пытка, каждый миг – терзает память о твоём голосе, твоих поцелуях. Порой мне кажется, что смерть была бы милостивее ко мне, чем жизнь без тебя. Но я верю, что мысли о нашем сыне помогут мне удержаться.

Твоя навеки…»

У меня у самой потемнело в глазах, когда я представила себе ощущения той далёкой женщины, матери Сейджа. Слишком свежими были воспоминания о том, как я сама должна была выйти за нелюбимого. Если бы я не пошла вопреки воле отца, сейчас дин Койоха воспитывал бы дочь Сейджа, а я… может быть, и я так же сильно тосковала бы по тому, с кем мне уже никогда не суждено было соединиться.

Но здесь, если я верно поняла, всё было ещё хуже. Мать Сейджа встретила того, которого полюбила, уже после того, как вышла замуж за Артейджа Айсенверта. Запретная любовь, невозможная любовь, потому что разводы в кругу аристократов не приняты. Развод моих родителей смог состояться во многом потому, что и свадьбу держали в тайне.

Боги, так это значит, что Сейдж – по крови совсем не Айсенверт.

Он стоял, меряя взглядом старую кормилицу. Я не видела его лица и была этому рада. Зато видела, как текли слёзы по изборождённому морщинами лицу старухи.

– Прости меня, родной. Не держи зла. Твоя мать любила тебя.

– Но своего любовника, судя по всему, она любила больше, – резко и зло бросил он. – Раз приняла такое решение.

Я прикрыла рукой рот, чтобы не ахнуть вслух. Сейдж понял то, что я упустила. Это было наверняка предсмертное письмо. Его мать никто не убивал, она покончила с собой.

Но старуха покачала головой:

– Не говори так. Твоя мать не накладывала на себя рук. Просто та любовь, что даруют небеса, может стать проклятием, если ей не суждено сбыться. Она пыталась избавиться от неё, перестать чувствовать. Но магия, к которой она прибегла, обернулась против неё, стала выедать её нутро.

Я содрогнулась. Тёмная магия. Наверняка мать Сейджа воспользовалась ею. Мой отец не проклинал её.

Мой… отец?.. Нет, он не может быть связан со всем этим. Это только случайность, отец Сейджа обвинил его в смерти жены только потому, что ненавидел.

А почему он ненавидел его?

– Кто? Кто этот сукин сын, из-за которого ей пришлось умереть?

– Его имя на обороте, – тихо ответила старуха.

Я перевернула письмо. Пальцы дрожали.

Короткое, из четырёх букв, имя чётким росчерком застыло в сознании, въелось намертво.

«Олар».

Имя моего отца.

Сейдж дин Ланнверт

Мне было шесть лет, когда отец заставил меня поклясться на материнской могиле: что я положу все силы и всю жизнь на то, чтобы тот, по чьей вине она покоится в чёрной земле, разделил её участь. Я знал, о ком говорит отец: о том жестоком и злом человеке, с которым она виделась незадолго до своей смерти. Именно он убил её, так сказал отец, сказал твёрдо и уверенно, и я не видел причины этому не верить.

Я вырос в ненависти к этому человеку, пусть тогда ещё я не мог сопоставить слово «Рейборн», которое отец с упрёком и горечью бросал матери, и её сразу потухавшие глаза, болезненную складку на лбу, какую-то безмолвную мольбу, смысла которой я не понимал. Для меня оно означало то приходящий по ночам кошмар, то загадочное проклятие, то просто всё самое скверное и злое, что бывает в мире.

Я и сам иногда, в минуты, когда в меня вселялся злобный дух бездны, развлекался тем, что кричал в лицо матери «рейборн, рейборн», с удовольствием наблюдая, как оно искажается болью. Забавное слово, слово-пугало, слово, которое почему-то так сильно действовало на мать. Я пару раз спрашивал, что оно значит, у кормилицы, но Генна лишь качала головой и уговаривала забыть.

Глупость. Забыть было бы невозможно. Казалось, сами стены нашего дома шептали с ненавистью: «Рейборн разрушил всё. Его нужно уничтожить».

В тот день, когда я впервые увидел его, я не понял, кто передо мной – просто высокий светловолосый мужчина с недобрым взглядом. Он показался мне великаном, а когда я увидел, как он пытается схватить мать за руку, то решил, что её нужно спасать, и с воплем накинулся на него. Он отшвырнул меня, бросил в лицо что-то вроде: «Отродье» – и я хорошо запомнил материнский крик и полоснувшую меня тогда ненависть. Наверное, именно тогда слово «рейборн» обрело лицо, так что я совсем не удивился, когда встретил его в сознательном возрасте. Злобный демон Рейборн, ставший проклятием нашей семьи, должен был выглядеть именно так: как высокий сухощавый мужчина, в глазах которого горело холодное негасимое пламя ненависти.