Анна Мезенцева – Железный отец (страница 3)

– Дарья, кончай реветь. Твоё хлюпанье мешает остальным, – одёрнул меня строгий голос Татьи Алексеевны.

Господи, какой стыд…

– Всем занять места и пристегнуться. Ильдар, ты как?

– Лучше. Дайте минутку.

Оттолкнувшись от стены, я подлетела к креслу, откуда недавно поднялась, чтобы полюбоваться панорамой. Ухватилась за подлокотник и опустила зад на сиденье, после чего перекинула ремень через грудь, с третьей попытки вставив пряжку в замок. Руки тряслись. Зрение почти восстановилось, только зайчики мельтешили перед глазами, а под веки будто насыпали песка. Уши и щёки горели от стыда. Это же надо, расплакаться перед всеми! Больше меня ни в одну экспедицию не возьмут.

Ильдар, до этого скрючившийся на сиденье, насколько позволяла гибкость скафандра, решительно повёл плечами и распрямился. Подвигал руками, разминая лопатки, откинулся на спинку и обхватил оба сайдстика.

– Все пристегнулись?

Сбоку и спереди донеслось:

– Да.

– Да.

– Готова.

Я тоже что-то пробормотала, занятая самоуспокоением: «Всё хорошо. Сейчас мы улетим. Зато сколько материала для диплома… Дыши, дыши…»

Послышался тихий скрежет. Так бывает, когда кто-то возвращается домой среди ночи и старается аккуратно провернуть ключ в замке, чтобы никого не разбудить. Сперва я подумала, что звук издают механизмы скафандра, клапаны давления или подшипники в суставах. Но нет, скрежет улавливали внешние микрофоны. Что-то ползло по обшивке, двигаясь к кабине от стыковочного узла.

Глава 2

Сидевший справа от меня Хванлиев поднял голову, глядя на потолок. Фоточувствительные стёкла шлема вновь обрели прозрачность. Голубые глаза инженера расширились, но больше ничего в его лице страха не выдавало. Я же приросла к креслу, вцепившись в подлокотники обеими руками, и стиснула зубы, чтобы не закричать.

Бам-м-м! Меня подбросило на сиденье. Снизу раздался протяжный металлический звон, как если бы ломом двинули по железной бочке. Бам-бам-бам! Удары посыпались со всех сторон. Вибрация перекатывалась по корпусу, отдаваясь дрожью в полу. Я чувствовала, как трясётся челнок, даже через кресло и подошвы ботинок.

Командир приказал:

– Ильдар, ходу!

На стене вырос бугор. Небольшой, с половину яблока величиной. От страха я плохо соображала. Откуда взялась эта выпуклость? Минуту назад стена была ровной. Вытянув руку, я потрогала закругление перчаткой скафандра, надеясь, что это галлюцинация. Но бугор был настоящим, твёрдым, он никуда не делся. Нечто снаружи давило на обшивку с невероятной силой.

Лишённый эмоций голос компьютера произнёс:

– Опасность разгерметизации. Нагрузка на корпус достигла восьмидесяти девяти процентов от допустимой.

– Ильдар, очнись! – слегка повысил голос Андрей Васильевич, даже в такой ситуации не перейдя на крик.

Выйдя из ступора, пилот качнул головой. После чего резко наклонил правый сайдстик, левой рукой забарабанив по кнопкам. К шуму и скрежету добавилось шипение маневровых. Челнок дёрнуло, затем тряхнуло. Меня мотнуло вперёд, до предела натянув ремни, и тут же вдавило в спинку. Стук не стихал. Компьютер монотонно перечислял проценты: «Девяносто один… девяносто три… девяносто пять». Сквозь грохот и сдавленные ругательства пилота донёсся возглас Хванлиева:

– Это транспортировщики!

Через миг мы убедились в его правоте: челнок развернуло по диагонали, и в иллюминаторе опять показалась комета. Дроны спрыгивали с её поверхности и мчались к нам. «Как блохи» – подумала я. Стальные блохи, заметившие жертву поинтересней. Теперь понятно, почему челнок крутило и швыряло из стороны в сторону: его маневровые пытались пересилить дронов, но последних становилось всё больше. А включать главный двигатель при такой болтанке было опасно – один импульс не в ту сторону, и мы рухнем на «Темир».

– Твою мать! – не выдержал кто-то из мужчин.

Сверху иллюминатора свесилась суставчатая нога, следом выполз и весь паук. На брюхе, собранном из пластин, горели светодиоды, подтверждая подключение к рою. Шесть ног изучали поверхность, на которую их занесло. Пока осторожно, не торопясь, собирая данные от сенсоров. Но в любую секунду стекло мог пронзить гарпун, выпущенный из полости в лапе.

Воображение против воли нарисовало эту картину: сверхпрочное полотно выдерживает первый удар, но покрывается сеткой трещин. Дрон не останавливается, бьёт снова и снова. Наконечник гарпуна пронзает помутневшее стекло и расширяет дыру, выламывая зубцы. Осколки разлетаются по кабине, отскакивают от стен, впиваются в обшивку кресел. Воздух со свистом вытекает в дыру. Иллюминатор раскалывается на части и проваливается вовне. Рой пауков заполняет кабину…

– Пожалуйста, нет, – простонала я вслух.

И тут же всхлипнула от облегчения: растопырив длинные лапы, дрон присосался к раме с помощью электромагнитов.

В голове промелькнуло: хорошо, что Андрей Васильевич заставил всех облачиться в скафандры. А я ещё ворчала – зачем? Придётся таскать на себе эту неудобную штуку вместо комбинезона, хотя мы не планировали посадку. Зато сейчас, если я описаюсь от страха, то умру не в мокрых штанах. Глупо, но эта мысль не давала скатиться в истерику. Никто не заметит мой позор.

Челнок сопротивлялся недолго. Десятки дронов толкали его к «Темиру», прямо к воротам ангара. Те приближались быстро, слишком быстро. Я думала, нас размажет. Но в последний момент ворота раскрылись, обнажая нутро, готовое нас поглотить… Из темноты выскочил парковочный захват, будто лягушачий язык, нацелившийся на комара.

Лязгнуло, пол под ногами ухнул вниз и дёрнулся вбок. Челнок рывком утянуло в ангар. Если бы не скафандр, у меня наверняка бы треснули рёбра, несмотря на ремень. Зажужжала автоматика, устанавливая добычу на положенное ей место.

Тряска прекратилась, и гул механизмов стих. Тук-тук-тук. Отключив магниты, дроны попрыгали с обшивки, исчезнув в окружающей темноте. Присосавшийся к иллюминатору паук оттолкнулся всеми шестью ногами, сиганул метра на три, прочертив светящимся брюхом дугу, пробежался по стене и скрылся из глаз. В кабине воцарилась полная тишина. Лишь кровь толчками пульсировала в ушах, заглушая шелест работающего скафандра.

***

Я не знаю, сколько просидела, не двигаясь и глядя перед собой. Наверное, не больше минуты. Время застыло, не поддаваясь подсчёту. Ноздри уловили запах пота, быстро затянутый в фильтры. Ему на смену вернулся привычный душок из смеси пластика и резины. Жаль, в шлеме не было механизмов, способных промокнуть влажный лоб и полоску кожи над губой. Я съёжилась в кресле, оцепеневшая и мокрая как мышь.

В ангаре было темно. Все лампы в кабине погасли, лишь мерцали огни на приборной панели. Слабый свет не позволял разглядеть лица других. Из темноты выступали серые силуэты, очерченные бледно-голубыми штрихами.

Команда задвигалась, пока заторможено и молча. Послышались щелчки замков на ремнях, шуршание скафандров, трущихся об обивку, чей-то нервный смешок. Хванлиев перегнулся через спинку переднего кресла и потянулся к Татье, раскинувшейся на сиденье. Кажется, она потеряла сознание. На секунду я загордилась своей выдержкой – я-то в обморок не упала! – но тут же испытала чувство вины. А если у Татьи Алексеевны плохо с сердцем? Нет, не может быть, не в тридцать же лет. И мы все проходили медосмотр.

Фигуры, выступавшие изо мрака, и то, как Хванлиев подался к Татье, вглядываясь в её шлем, – всё вместе напомнило картину «Взятие Христа под стражу», увиденную в Дублине, куда мы с подругой ездили на каникулах летом. То же напряжение в позах, теснота, блеск доспехов. Я забыла имя художника2, хотя впечатлилась полотном. На картине Иуда поцеловал Христа, выдавая его страже. Инженер склонился над Татьей, придерживая её за плечо, словно тоже собирался снять шлем и прильнуть к её губам, хотя на деле возился с заевшим ремнём. «А ведь между ними двоими возникла искра» – некстати подумала я. Ходили слухи, что красавчик инженер тот ещё ловелас.

Бред. Какая ерунда лезет в голову, лишь бы отвлечься от кошмара… Мозг не желал сосредотачиваться на важном: что будет дальше? Когда нас начнут искать? А если челнок повреждён?

Андрей Васильевич спросил:

– Все живы?

– Пока не уверен, – пробормотал Ильдар.

– Татья без сознания. Обморок, – ответил Хванлиев.

Инженер включил фонарь на шлеме. Яркий луч заскользил по кабине, следуя за поворотами головы. Ещё два белых конуса скрестились на переборке, и стало относительно светло.

Кузьминок вскинул кулак, я тоже помахала рукой.

– Евгений, отправляйте сигнал бедствия в центр и всем, кто находится в радиусе приёма.

Я не сообразила, что Евгением звали Кузьминка, пока тот не кивнул и не склонился над пультом, запуская систему. Вспыхнул экран, на забрало легли серебристые блики. Почти сразу в стекле отразился вытянутый треугольник с восклицательным знаком. Мужчина отстранился от монитора, поджав губы.

– Сигнал не проходит.

– Его глушат?

– Необязательно. Дроны могли повредить передатчик.

– Пу-пу-пу… – разочарованно прогудел командир. Всё же Андрей Васильевич был удивительным человеком. Если бы экспедицией руководил кто-то другой, я бы спятила. А так вопреки здравому смыслу верилось, что всё закончится хорошо.

– Мы получили какие-то критические повреждения?

– Жду результатов диагностики. Но вроде всё не так уж страшно, – успокоил команду Ильдар, постучав пальцем по панели неисправностей, где горел всего один значок в форме спутниковой тарелки.