Анна Май – Лето, бывший, я (страница 10)

Тоже не смотрю вниз, будто как-то могу повлиять на результат, но по общему удивлённому “ах” понимаю, что он и сам справился. Горлышко чётко указывает в мою сторону. Ни между мной и подругой, ни криво, строго по центру. Вселенная, тебе говорили, что иногда ты бываешь просто вопиюще близорукой?

Неловко принимаю кубики, не теряя надежды, что выпадет что-нибудь безобидное. Например, чмокну его в умопомрачительную шею и можно будет с лёгкой душой отчалить. Задерживаю дыхание, кидаю. Видимо, сказывается влияние штрафной текилы, потому что вижу полёт кубиков как в замедленной съёмке. Каждая надпись, каждая грань вспыхивают горячими картинками в голове. И всё же не успеваю засечь, в каком положении упали. Никто не успевает, потому что на них очень быстро ложится широкая ладонь.

Лёша, не теряя зрительного контакта, стягивает кубики со стола, заботясь, чтобы не поменяли положения, и кивает мне в сторону комнаты, предлагая свободную руку:

– Пошли?

Как под гипнозом даю переплести наши пальцы и под смешки и улюлюканье иду, куда ведёт.

– Э-э-э-эй, кубики оставьте, эгоисты! – возмущается Квас.

– Мои возьми, – отвечает Лёша, указывая на чёрный мешочек на полке.

Оставив гостиную позади, Лёша в танцевальном па притягивает меня к себе и, совершив два оборота, разворачивает нас в другую сторону, резко меняя маршрут. Вместо комнаты, куда отправлялись другие гости, мы оказываемся в… спальне.

С вкрадчивым “клац” закрывается входная дверь, отсекая всё лишнее. Всё, что не касается меня, Алексея Блонди Нечаева и кубиков, которые он не выпускает из ладони. Даже когда театральным жестом предлагает мне осмотреться, пока сам оказывается возле кровати – застеленной, надо отметить – и убирает пару вещей, унося их куда-то..

Атмосфера совсем другая. Будто остальная квартира – общественное пространство, а спальня – личное. Те самые книги, которые переехали с ним, прячутся здесь, занимая несколько полок. Стол с двумя мониторами, ноутбуком, коробкой чупа-чупсов и флаконом туалетной воды, ощетинившейся металлическими шипами. Наушники-великаны, стерео, постеры Боуи и The Clash. Мягкий ковёр с длинным ворсом под ногами. И очень немаленькая кровать, при виде которой я зависаю.

– Боишься? – голос у самого уха. Вздрагиваю. Как он так тихо подкрался? Пульс снова подскакивает.

– Знаешь, почему совы мудрые? – дыхание щекочет шею.

– По определению? – съезжаю с ответа, потому что… Ну мудрые и мудрые, кто вообще об этом задумывался?

Веду плечом, пытаясь справиться с волной мурашек, и очень надеюсь, что пушистая мишура, исполняющая роль шарфа, всё скроет.

Со смешком Лёшка выдаёт правильную версию:

– Потому что в детстве были слишком любопытны, – похлопав подушечкой пальца мне по носу, разворачивает на сто восемьдесят градусов от кровати.

Падает в кресло на колёсиках и, улыбаясь, показывает сжатую ладонь с кубиками внутри. Подзывает кивком:

– Неси своё любопытство сюда, совёнок.

Замираю.

– Неужели, не интересно? – говорят его черти в глазах.

Интересно! Причём настолько, что намертво пересохло в горле, и даже если очень захочу, не смогу сказать “да”. На ватных ногах подхожу к креслу, останавливаясь у Лёшкиных коленей.

Выкладывает на стол первый кубик с надписью “шея”. Ставит ноги шире, подъезжает ко мне плотнее и медленно разматывает блестящий “шарф”. Но ведь это я бросала кубики, жертвой должен быть он! Пытаюсь возразить сквозь частое дыхание, но Лёшка не даёт говорить, прижимая палец к губам:

– Тише, Сова, тише, – сипло шепчет, глядя, как истерично бьётся венка на открывающейся шее. Его ладонь находит мою ледяную, обнимает, греет. – Давай представим, что кубики бросал я?

Поднимает глаза и показывает второй с надписью “кусать”. Кладёт его к первому и поворачивается. Заворожённо слежу, как синяя радужка отступает под натиском расширяющегося зрачка.

Синхронно сглатываем.

Когда он сидит, мы почти одного роста и так близко, что видно как подрагивают его ресницы, чуть хмурятся брови, а белые зубы нет-нет, да закусят нижнюю губу. Внутри так горит, будто выпила ещё шот текилы. Судорожно вздыхаю.

Вынужденно цепляюсь за него, потому что ноги совсем отказывают. В ответ Лёша подхватывает за талию и усаживает к себе на бедро, проверяя устойчивость. Убедившись, что не рухнем, плотоядно осматривает плацдарм. Так его губы ещё ближе, стоит мне повернуться и…

– Не трясись, птиц, я не вампир… – согревает дыханием подбородок и медленно ведёт зубами по шее. – Почти, – аккуратно, но сильно прикусывает. Ах! Сразу целует место укуса. Влажно, горячо, прикрывая глаза от кайфа. Снова цепь мелких “укусов”, только уже губами, ласково пощипывая нежную кожу. Поцелуи на родинке в вырезе кофты и вновь укусы на шее, ключицах, мочке уха.

Сердце колотится так, что закладывает уши. Просто не верю, что это происходит со мной. Что это он, Нечаев, один за другим взрывает цепь фейерверков внутри. Меня выгибает со стоном. Запускаю пятерню в блондинистую голову, глажу, сжимаю, тяну к себе. Хочется ближе, больше, сильнее.

Трётся лбом о плечо. Только сейчас понимаю, как сорвано дышит. Мы оба задыхаемся.

– Сова… Сова… стой, – жаркий сбивчивый шёпот, – я передумал…

Что передумал? Как передумал? Пытаюсь сморгнуть туман и вернуть чёткость зрению.

– К-к-к-усаться? – аккуратно уточняю.

Вместо ответа он снова меня покусывает, прокладывая маршрут к мочке уха:

– Нет, кусаться мы обязательно продолжим, – хриплый смешок. – Только всё-таки вспомним, кто кидал кубики. Ага?

К фейерверкам присоединились петарды, оглушая пониманием того, что сейчас придётся действовать мне. С каждым словом губы Лёши еле ощутимо касаются моей щеки, вызывая непрекращающиеся волны мурашек. Он ловит их пальцами, провожая за ворот.

– Аг-г-г-га… – соглашаюсь и сразу оказываюсь на нём сверху, лицом к лицу.

– Вот так будет удобнее, – тихо бормочет.

Стягивает через голову тонкий свитер с высоким горлом. Теперь на нём только ворох цепочек и джинсы. Растерянно моргаю, пытаясь не пялиться на обнажённую грудь, с твёрдыми широкими мышцами. Как-то… внезапно. Пальцы покалывает от желания погладить, но держусь. Сжимаю кулаки – страшно натворить лишнего.

– Готова? – кладёт руки на подлокотники и откидывает голову на кресло, открывая мне мощную шею, – давай, Сова, не трусь.

Несмело прикусываю твёрдую мышцу, наблюдая, как дёргается кадык. Нервно сглатывает. И я вместе с ним. Стараюсь унять дыхание.

У него над кроватью панно – подсвеченная неоном линия зашкаливающих кардиоритмов. Это моя прямо сейчас и никакая реанимация не поможет.

– Ещё… – сиплый шёпот, – как я тебе делал.

Я говорила, что тащусь от Лёшиной шеи? Врала. Не тащусь, умираю. Провожу носом от ключицы до уха – гладкая кожа Нечаева пахнет лучше, чем мой самый сладкий сон. Цитрус, лаванда, что-то древесное… Забывшись, шумно вдыхаю… Боги. Пьянею в хлам и плыву.

Осмелев, прихватываю горячую кожу губами и кусаю-целую… Долго-долго. Вижу, как у него сводит живот, грудь рвёт дыхание, пальцы белеют, сжимая ручки кресла. Редкие, тихие стоны. Это всё я? Мне нравится, нравится, нравится, не хочу, чтобы заканчивалось.

Легонько веду зубами по острой линии подбородка, смотрю на губы. Не знаю, что будет завтра, и даже через час. Как он посмотрит и что скажет после всего… Но не прощу себе, если не решусь.

Там где-то музыка, гости, салюты, Новый год, а здесь, в тишине усиленной звукоизоляции я целую Алексея Блонди Нечаева. Первая.

-…., – длинно ругаясь, выдыхает мне в губы ёмкое бранное слово, – этого не выпадало, Сова!

Испугавшись, хочу отклониться, но поздно – его руки сорвались с цепи. Одной он жадно притягивает к себе, а вторую кладёт на затылок, фиксируя, чтобы больше не убежала. Также нежно, как с шеей, он пробует мои губы. Не напирая, не врываясь, наслаждаясь вкусом. Моим. Как и я – его… Обнимаю покрепче, вжимаясь в раскалённую грудь, раскрываю губы, позволяя больше и глубже. Мы вместе пульсируем и горим.

Кажется, доигралась.

Я много раз целовалась: из любопытства, из вредности, даже из жалости, всякое было, но то, что происходит сейчас… Мой первый поцелуй, от которого остановилось сердце, и который вновь это сердце запустил, только уже по-другому.

Не представляла, насколько ошеломительна близость с тем, кто по-настоящему нравится. Я бы смогла описать ощущения, но набор взбесившейся пиротехники продолжает взрываться в голове, уничтожая последние крохи способности мыслить. В груди тоже полно фейерверков, искры которых ссыпаются в низ живота, прошивая мелкими острыми спазмами. Со стоном прижимаюсь теснее.

Губ недостаточно. Прохладные руки ныряют под кофту, гуляя то выше, то ниже, слегка остужая пылающую кожу и моментально нагреваясь. Пальцы ласковым перебором одну за другой расслабляют все струны, туго натянутые вдоль позвоночника. Таю и плавлюсь, теряя себя в эйфории.

– Сова… – сипло шепчет в губы между прерывистыми вдохами и поцелуями, – только не ври сейчас, ладно?

О чём он вообще? Тоже пытаюсь отдышаться, вернуть концентрацию и понять, что имеет в виду.

– У тебя ж никого не было? – в голосе сложный коктейль из надежды и обречённости. Второго – больше.

Не было, да, но мог бы быть. Сегодня.

Отрицательно качаю головой, не глядя в глаза.

– …..! – снова то ёмкое слово и шумный выдох. Ладони смещаются с бёдер на поясницу, так же поглаживая.