Анна Маркова – Святой равноапостольный Николай Японский (страница 15)

Днем была спевка. На этот раз по-старому, в комнате, почти соседней с владыкой. Спели нарочито для владыки «На реках вавилонских». Но исполнение владыке весьма не понравилось. Слишком-де тянули.

Но вот и опять вечер. Со стонами владыка перешел в гостинную. И опять полились разговоры, из коих, конечно, лишь некоторая часть записывается сюда.

«Отслужил я свои пятьдесят лет… Теперь Вы свою долю отслуживайте. Почти четыре года отслужили. Немного и осталось. Побольше сорока лет. Не смейтесь, быстро пролетит время! Так не сбежите отсюда? То-то, смотрите!»

«Забудьте, что там и были. Умрите для службы там. Знайте только Японскую Церковь. И главное: уважайте свое служение. Наше дело большое здесь!»

«Да, истинно Бог Вас сюда послал. И как раз вовремя. Церкви Вами почти все посещены. Служащих церкви почти всех Вы узнали. Всюду и все-то Вас полюбили. Вот, смотрите-ка, опять спрашивают, да когда же Вы приедете. Правда, хозяйства миссийского Вы не изучили. Но кое-что я Вам покажу. А впрочем, — все сами найдете! Невелика мудрость! И меня похороните. Да, верю, что Бог послал мне Вас на утешение».

Даже стыдно было слышать эти речи владыки, с коим мы так мирно, так дружно, ничего не деля, но во всем взаимно помогая, трудились некоторое время. Все же мне Бог такую радость дал в течение почти четырех лет.

Заговорили о душе. Глубоко верующий, с великим смирением о себе говоривший владыка — и здесь так низко оценивал себя! Отдавая каждую минуту делу Божиему, душеполезному, он говорил: «Все хозяйство и хозяйство! Некогда о душе-то и подумать. А, право, преинтересно, что и как там, на небе. Скоро все узнаю. И в этом отношении я много счастливее вас».

Снова заговорили о Церкви: «Что бы ни говорили, а учение Христово на добрую почву здесь падало. Я свои пятьдесят лет отслужил. Первый период кончил. Теперь Вы новый период жизни Церкви начинайте. Что уже есть — объединяйте. Расползлись, что раки, по разным концам страны и мира! Объединенное воодушевляйте. Ведь разве не помогал нашей немощи, нашей нищете и телесной и духовной Бог? И в сем наше утешение… Да добрыми обычаями Церковь украшайте. С меня достаточно было и того, что я хоть учение-то вливал».

«Кстати, строить церкви будете, примите за правило: не разрешать строить без алтаря и престола. И верьте, скоро ваши усилия увенчаются успехом. Вот уже строят настоящую церковь в Сюузендзи. Пусть такую же церковь, а не молитвенный дом строят потом и в Тоёхаси».

«Ради Бога, располагайте везде, чтобы христиане жертвовали на иереев, на катехизаторов, на молитвенные дома; истинно говорю: останемся когда-нибудь мы без гроша! Ведь кто сейчас заседает в Думе-то! На что угодно дадут! Только на Бога, на Церковь не дадут! Да и не все же нашей Церкви ходить на костылях! Уже не ребенок, чтобы в помочах нуждалась»…

Когда я пришел к владыке с обычным утренним визитом, он подал мне большой пакет со словами: «Почитайте-ка». Это был пакет от нашей благотворительницы Ксении Федоровны Колесниковой. Пишет владыке, что она с мужем жертвует на построение церкви в Хакодате 3000 иен, и спрашивает лишь, чем лучше — деньгами или вещами. Посоветовались мы с владыкой. Без денег церкви не построить. Вещи же, в крайнем случае, плохонькие, можно всегда найти. Решили просить прислать 3000 иен деньгами.

Владыку эта жертва необыкновенно обрадовала. Так он скорбел, ничего почти не получая в последнее время на посторойку церкви в Хакодате. И вдруг сия жертва! «Бог доброго дела без помощи не оставляет никогда. Всегда какую-нибудь добрую душу к жертве расположит», — говорит владыка. Немедленно же он решил послать ответ по содержанию сего пакета…

Отчеты сегодня к одиннадцати часам утра мною переписаны. Владыкой они просмотрены и подписаны. Подписаны не только твердо, но и красиво. Подписаны им и донесения в Священный Синод и Миссионерское общество. Готовы, наконец, и конверты.

— На семнадцать лет ведь я бумаги и конвертов заготовил! Но не пришлось мне ими попользоваться! Но нам надолго беспокойства не будет: всем этим вы обеспечены. А теперь учитесь приготовлять расписки к отсылке.

И началось настоящее обучение. Едва ли оно не было роковым для владыки! Владыка вынул ящик из стола, освободил его от вещей и поставил на стол. Затем, постоянно нагибаясь, владыка брал с койки расписки к какой-нибудь статье расхода и укладывал их в угол стола так, что две их стороны всегда получались, конечно, ровными. А ведь расписок сотни. В одной, например, пачке что-то свыше восьмисот. Столько, значит, раз наклонился и опять разогнулся владыка.

— Позвольте теперь мне, — говорю. — Я технику дела усвоил.

— Погодите… Смотрите и учитесь. Вот, всегда так же упаковывайте, — отвечает.

Расписки по статье уложены. — А теперь учитесь сшивать их. И вот сам владыка, несмотря ни на какие протесты, прижимает их рукой вместо пресса и за неимением машинки протыкает для длинной кнопки отверстие перочинным ножом.

Сколько нужно и здоровому-то человеку усилий, чтобы сделать такую работу! И, конечно, владыка ничего не смог, а лишь порезал палец. Пришлось залепить его пластырем. Доделал эту работу, равно и подобрал все прочие пачки документов я. Владыка же сидел, задыхаясь, и после каждой пачки выдавал мне шутливо аттестат: «коо», то есть высшая отметка. Это «обучение» меня искусству подбирать и сшивать расписки сделало то, что среди дня пришлось делать впрыскивание для успокоения его сердца. Но остановить владыку от такой работы ни у кого сил не было…

Когда я пришел к владыке в обычный час, то есть около шести часов вечера, его вид поразил меня. Сильная одышка, страшная усталость, необыкновенная слабость.

— Ну, опять начинается! Вот, так же скверно было, когда я уезжал в госпиталь! Но теперь, вероятно, уже конец. Не без причины же Блисс попросил у меня мою карточку. И так трогательно просил! Ясно, что от умирающего пациента на память. Да и в самом деле, хоть бы конец скорее! Невыносимые страдания. Серьезно говорю: страдаю. Смотрите, будете писать некролог, упомяните, что я пред смертью страдал.

Все это говорилось среди страданий, но с таким юмором, что я не удержался, чтобы не сказать:

— Владыка, да не охайте Вы так часто! Будьте духом пободрее. И не так велики будут страдания.

Но владыка, схватившись за грудь и смеясь, ответил:

— Ну и дожил! Умираешь, и то не верят. Вот что значит: не болел и долго жил.

Веселое под конец беседы настроение владыки так не вязалось с его действительно сильными в этот день страданиями!..

После ранней литургии пришел к владыке около восьми часов утра. Он сидел в гостиной и пил чай. На мой вопрос, как он себя чувствует, сначала он ничего не отвечал, а потом, по обычаю, заявил: «Не спрашивайте, пожалуйста, меня о болезни. Вы знаете, что я первый ее ненавижу. Видите, придерживаясь за стулья хожу. Значит, плохо»…

В шестом часу, пока прибирали кабинет, владыка опять беседовал со мной в гостиной, сидя на диване.

«Ведь вот. Едва уже хожу. А хотелось бы прожить еще лет с десять. Только во вкус переводов вошел. Года через два принимайтесь и Вы. И, прежде всего, за канонник. Молитвы ко причащению, молитвы по причащении уже есть. Утренние и вечерние тоже есть. Акафист Пресвятой Богородице найдете там. Переведен.

Нет других канонов и акафистов. Но последние — одни слова, и для перевода нетрудные. А ирмосы есть уже в Ирмологии. Словом, для начала работа по силам».

«А страшно умирать! Ох, как страшно умирать! Этого тела не жалко — умер и ладно. Но ведь попадешь-то куда?! Обязательно в «дзигоку» /ад/, да еще на самое дно! Если праведник едва спасается, то нечестивый и грешный где явится?»

Я имел великое счастье принимать исповедь сего праведника. Исповедался он мне перед праздником Рождества Христова. И услышанные мною слова великого смирения сильно поразили меня: «Уж если Вы, владыка, так говорите о себе, то нам-то, грешнейшим паче всех человек, где придется быть? Однако и мы питаем надежду на милосердие Божие». Решили еще раз исповедаться взаимно, по обычаю, с наступлением дней Великого поста.

«Смотрю назад. Все в каком-то тумане. Что хорошего я сделал? Ничего! Искренне говорю: ничего! Молиться как следует не умею. Не трудился столько, сколько нужно было для пользы Церкви. Весь уходил в хозяйство».

«А похороните-то меня все-таки поближе к собору. Например, за парком Уено, в Янака. И от собора недалеко. И христиан там немало. В России, конечно, архиереев хоронят в соборах. А здесь. Где уж!.. Язычники скажут: город заразит».

Ну, да будет хныкать! Что-нибудь расскажите лучше. Вот, в Хакодате, бывало, скучно станет — прямо к псаломщику Сартову: расскажи что-нибудь».

Утром в этот же день владыка получил из Санкт-Петербурга телеграмму: «Молимся о здравии вашем. Саблер. Малевский». Владыка долго держал телеграмму в руках: «Как мило! Как трогательно! Но отвечать что же? Не писать же: умираю!»

По обычаю, к владыке пришел около восьми часов утра. Пил чай. Поздоровались. «Пожалуйста, и за меня помолитесь», — говорит, видимо, полагая, что я иду к литургии, владыка…

В три часа был доктор Хориуци из госпиталя. Нашел состояние сердца владыки очень худым. Сделал впрыскивания. Дал сестре наставления «на всякий случай». На вопрос, есть ли опасность, ответил, что непосредственной опасности нет, но что положение очень серьезное. До завтра ручается. А далее все возможно.