Анна Маркова – Святой равноапостольный Николай Японский (страница 10)

Не терпя речей о болезни и усталости, сам владыка, впрочем, одному мне, постоянно говорил не только о болезни, но и о возможной смерти, и панихидах. И говорил так часто и в таких иногда формах, что нужно было иметь, с одной стороны, вполне благодушный характер, с другой — вполне верить в искреннюю любовь ко мне владыки, чтобы на сии разговоры не обижаться. Медленно поднимается владыка по двадцати двум ступеням в мою квартиру. Тяжело дыша, но улыбаясь, входит. Здоровается. «Погодите, дали отсрочку… Отложил умирать», — заявляет с первых слов. Но такие разговоры еще полгоря. Приходилось молча выслушивать и такие: «Скоро, скоро запоете панихиду. Недолго ждать». Впрочем, не скрою, что все же я как-то раз убедительно попросил владыку не говорить таких слов, по крайней мере, при посторонних. Мысль о смерти, о панихидах как-то не оставляла владыку в течение лета, до моего отъезда в путешествие по церквам. Но это не значит, что он непременно при этом скорбел. Нет, он даже в этот период слабости и болезней умел быть остроумно веселым: «Представляю себе… Входите в мою квартиру. А я мертвый. Вы бледнеете. «Кавамура, воды», — кричите. А после, поуспокоившись: «Кавамура, свечей». Поем «Со святыми!»… А вот в другом случае почивший представлял, как я над ним буду говорить надгробное слово: «Братия и сестры. Смотрите: долго жил, а все-таки умер. И почему умер? Потому что был гневлив, тороплив, удержу в работе не знал. Так смотрите же: будете ему подражать — обязательно и вы умрете», — все это говорилось с таким благодушием, что удивляться приходилось, как владыка может спокойно говорить о том предмете, о коем люди не привыкли и думать-то спокойно.

Однако лето пролетело быстро, и в десятых числах августа я снова уехал в путешествие, на этот раз до декабря месяца. Поехал сначала на японскую часть Сахалина, а потом в северо-восточные церкви. О дальнейшем ходе болезни владыки поэтому могу говорить лишь на основании его заметок в дневнике, отчасти — по письмам его ко мне.

Мысль о возможной кончине, видимо, не покидала владыку по моем отъезде в путешествие. «Ваш до «Со святыми» Арх. Николай», — так он подписался в письме ко мне от 15 (28) августа 1911 года. Да, несомненно, и болезни не покидали его, хотя в августе и сентябре он и не сделал о них в своем дневнике больших заметок. Но в одном из писем ко мне он не умолчал об астме и, по обычаю, в шутливом тоне писал мне 11 (24) сентября: «У меня астма раза два спрашивала: «А что, не отпеть ли нам «Со святыми?» Но я ей ответил: «Нельзя: и Кавамура нет, уехал из Осака чинить текущую крышу, и преосвященного нет», — она почесала в затылке, и успокоилась». Но ровно через неделю, 18 сентября (1 октября), в дневнике уже читаем: «Служить трудно. Поясница болит, слабость, усталость. Не дай Бог, чтоб сделалось хуже». К сожалению, владыке в скором времени сделалось хуже, и можно сказать, что весь русский октябрь он промучился: астма то усиливалась, то ослабевала, но совсем его не покидала…

Итак, вместо случайных припадков астмы, с октября началось длительное ее течение. И, сказать правду, — не было условий, которые астму задерживали бы. Наоборот, вся жизнь владыки складывалась как бы нарочито к усилению болезни. Доктор. Но его владыка вызывал лишь в крайних случаях.

Да и специальность-то его была — ушные болезни. Но владыка весьма доверился ему, как и Ясосима-буддист весьма уважал своего пациента. Докторские предписания. Известный режим. Но все это исполнялось владыкой постольку, поскольку не мешало «работе». А раз что-либо из предписанного режима не давало работать, — просто забывалось. Доктор предписывает не служить, не говорить. Словом, предписывает почти абсолютный отдых. А чем отвечает владыка? «Астма на днях чуть не задавила меня, три ночи не спал и ослабел так, что в прошлое воскресенье служить не мог, — едва ноги таскал. Теперь две ночи поспал и поправился. Этой мерзавке астме мешать нашим занятиям с Накаем мы ни на волос не позволяем; сидя можно дело делать, хотя и охая». Так мне писал покойный 19 октября (1 ноября). Удивительно ли после этого, что болезнь его иногда донимала так, что он находил возможным в письме подписаться: «Я еще жив, потому что не только вас, но и Кавамура нет — в Хакодатэ уехал» (письмо от 11/24 октября).

Но недолго продолжалось некое облегчение болезни. Правда, 2(15) ноября высокопреосвященный Николай в шутливом тоне сообщает мне письмом: «Я отложил умирать, — потому — Кавамура без Вас не может же пропеть панихиды»… Но уже с 3(16) вечера болезнь возобновилась и, без сомнения, в большей силе, чем в октябре: «В половине третьего часа ночи астма разбудила и не дала больше спать; встал и занимался делами. Освоившись с этой болезнью, жить можно; дал бы Бог подольше прожить, чтобы побольше перевести»…

Болезнь не покидала его весь месяц. Вероятно, не желая меня беспокоить во время путешествия, владыка мало мне писал о своей болезни в ноябре. Лишь после начала болезни, 3 ноября, он подписался мне в письме: «Весь ваш, еще живой, слуга и богомолец А.Ник.». 15(28) ноября он сообщил мне: «Здесь все благополучно. Только астма по временам весьма забижает меня. Прошлое воскресенье служить не мог, несмотря на то что с вечера готовился. Как ночь не поспишь (да еще подряд три ночи), так сильно ослабеваешь. Перевод, впрочем, идет без малейшего ущерба». Пишет мне владыка и утром 21 ноября: «Иду обедню служить, а вчера не мог, — астма целый день несносно мучила. Вас да хранит Бог от всех подобных дряней!»…

С одной стороны — болезнь, усиливающаяся болезнь. С другой — упорные отметки владыки: «Вечером работал… переводом занимался… перевод идет без малейшего ущерба». Нелегко было бы опытному доктору успокоить все усиливающуюся астму владыки. И, конечно, такая задача была совершенно не под силу специалисту ушному Ясосима. Да и сего-то звал владыка очень редко.

Что чувствовали лица, окружавшие владыку, можно судить хотя бы по такой сценке. Уже в начале декабря приезжаю в Сендай, направляясь в Тоокёо. Для служения со мной прибыл столь часто упоминаемый владыкою иподиакон Кавамура. «Ну как здоровье владыки?», — спрашиваю. Иподиакон Кавамура заплакал и ответил мне буквально так: «Если даже днем раньше прибудете в Тоокёо, будет хорошо». Опасное положение владыки все почувствовали. Но не мог об этом знать я. Заметки в письмах столь угрожающими не казались. А в Тоокёо я мог возвратиться лишь после Николина дня…

7 (20) декабря я возвратился в Тоокёо. Радость владыки была большая. Но и я поуспокоился, ибо владыка показался мне далеко не столь слабым… Однако он с удовольствием согласился отдохнуть до Рождества Христова, предоставив мне совершать все имеющие быть службы: обычно мы чередовались с ним в своих служениях. Жизнь потекла по-прежнему однообразно. Я приходил к нему утром и, не решаясь спросить о здоровье, лишь осведомлялся, спал ли владыка. К сожалению, ответ был один и тот же: «Спал, но сидя»… На койку владыка почти перестал и ложиться, ибо его сразу же начинало душить. Но в предобеденные часы он занимался, нисколько не изменяя своему обычаю. В 12 часов дня поднимался ко мне, и ежедневно мы вместе обедали… После обеда иногда владыка пытался отдохнуть — «дополнить ночь», как он выражался. В пятом часу дня, при условии ясной погоды, выходил было сначала со мной на прогулку по миссийскому двору, но скоро доктор это запретил… После сего владыка окончательно закрылся в своей квартире, поручив мне по возможности не пускать к нему посетителей: «Говорите, что умирает-де».

II

Владыка архиепископ Николай, действительно, выдержал себя и до праздника Христова Рождества не служил. Вечером под праздник на литию выходил я; но на величание вышел владыка архиепископ со мной. Во время канона помазывать елеем богомольцев попросил меня, но и сам не разоблачился, а лишь ушел в алтарь. И не сидел во время канона, а все время простоял пред престолом при открытых царских дверях. В самый день праздника высокопреосвященный Николай совершал литургию в сослужении со мной. Голос его был полный. Служил бодро. Не заметно было и признаков усталости. «Смотрю: идете пред началом литургии к кафедре. Черная борода. Полны сил. А я уже побелел. Я уже ослаб. Это два периода нашей церковной истории, уходящей и надвигающейся. Ну, дай вам Бог здесь прослужить не меньше, чем я», — таковым пожеланием напутствовал меня владыка в первый день Рождества.

Однако не все было в этот год так же, как в предшествующие. Вот кончается обедня. Владыка принимает быстро поздравлениябыв-ших у литургии русских и идет затем в особую комнату, где собрались воспитанники и воспитанницы миссийских школ. Поют тропарь, кондак празднику, произностися священником ектения. Учащиеся громко поздравляют владыку. Все это было и нынче, как прежде. Но раньше владыка непременно раздавал всем детям на гостинцы, каждому отдельно, каждого благословляя. Нынче на это сил уже не хватило. И он с грустью дал представителям той и другой школ определенную сумму. И воскресная школа… Сколько она доставляла радости владыке!.. Нынче владыка лишь посидел в комнате. А раздать на гостинцы и дать всем по мандарину просил меня. Сил было мало, хотя храбрости показывал много. И даже отправился на собрание, устроенное в небольшой комнате в честь воскресной школы. Посетителей было, кроме детей, сотни две. Дышать было нечем. Но почивший святитель не только отсидел на собрании до конца, но еще сказал детям речь, продолжавшуюся минут пятнадцать. Визиты русских, членов посольства и резидентов Тоокёо и Ёкохамы. А вечером служба. И все это владыка вынес, не показывая и вида, что ему нелегко. Или праздничное настроение заставило его забыть немощи?