Анна Маркова – Святой равноапостольный Николай Японский (страница 12)

Затем вызвал иереев и преподавателей семинарии и с ними решили начать ежедневные моления за владыку: в 6 часов утра литургия с прошениями о болящем и с молитвой за него, в 6 часов вечера всенощная и после нее молебен о болящем; петь должны воспитанники и воспитанницы, по классам, но посещение служб предоставлялось доброму произволению учащихся и христиан.

Уехал в Цукидзи владыка. Как будто солнышко красное удалилось из Суругадая. Все ходят пасмурные. На душе скверно… Тревожно проведен был этот вечер и следовавшая за ним ночь в Суругадае!

Я прибыл в госпиталь в 9 часов утра. Владыка сидел около кровати на кресле, с опущенною головою. Голова и руки несколько тряслись. Бледный. Увидя меня, прямо начал жаловаться: «Всю ночь не спал; только промучился. Уложили меня вот на эту постель (на пружинах) и приказали не сходить с нее. Я не могу лежать, хочу встать — она (то есть сестра милосердия) не позволяет. Я силой хочу встать — так и она сильная: берет меня за плечи и обратно укладывает. Говорю: дай хоть книгу. Не дает. Прошу: позволь мне газету почитать, — не позволяет. Одни мучения. В Суругадае лучше: сам себе господин». Я пробую заступиться за сестру милосердия: вероятно-де, делает не больше того, что приказано докторами…

И действительно, владыка ни разу больше не спал на койке, проводя дни и ночи в кресле, обложенном подушками, причем второе, плетеное из камыша, кресло служило ему для ног.

«А ведь знаете, до чего вчера я устал! Три раза, вставая с кресла, упал на пол! Еще ладно, что ничего при падении не разбил из вещей. Да и теперь слабость страшная. С каждым днем сил все меньше и меньше становится», — говорит владыка…

И так как в десять часов я должен был быть в семинарии на проповедническом собрании, то до вечера простился с владыкой и возвратился домой, уговорившись приехать в пять часов вечера…

Жду я пяти часов. Занимаюсь с секретарем текущими делами. Вдруг вбегает старик-служитель и торопливо говорит: «По телефону из госпиталя вас просят прибыть как можно скорее. Владыке худо»… Я накинул рясу, схватил шляпу и почти бегом направился к воротам… Какой суетой все это казалось при мысли, что там, в Цукидзи, в смертной опасности мой старец!..

Я в больнице… Владыка сидит на кресле, свесив голову на правую сторону. Глаза совершенно открыты. Рот открыт. Дышит тяжело-тяжело. Как будто лицо несколько скошено…

С каким-то тупым сознанием, что опасность отсрочена, но не уничтожена, возвращался я в Суругадай, который тоже нельзя было оставить хотя бы и без временного хозяина; дело шло своим чередом и требовало моего присутствия постоянно.

Обрадовались в Суругадае, что все же для владыки непосредственной опасности нет. Я у телефона на ночь положил сторожа.

Конечно, сам всю ночь провел без сна, с постоянной мыслью: а вдруг да опять позовут туда. Но вызова не было.

С замиранием сердца подходил я к больнице утром на следующий день. «В каком-то положении владыка?», — думалось. Но вот встречает меня дежурный отец Роман. Владыка проснулся после вчерашнего сна с часу дня в шесть часов утра…

Захожу в комнату я. Владыка очень обрадовался. «А я вас заждался. Ходите, пожалуйста, почаще. Все один и один. Скучно…» — «Владыко, вчера я больше двух часов ждал Вас, но Вы крепко спали», — отвечаю я. Владыка заволновался: «Я? Спал? Да что Вы говорите? Да я уже забыл как спят! Самое большое, на пятнадцать минут забудешься. Это они Вам нарочно сказали, чтобы Вы меня не беспокоили. Только не слушайте Вы их, а прямо приходите ко мне».

Чувствую я, что владыка вчерашнего дня не сознает. Но в этом я скоро совершенно убеждаюсь…

Вижу, что у владыки лишь половина разговоров сознательных, половина же — бреду. Поспешил я оставить его одного и немедленно попросил свидания с главным доктором госпиталя.

Высокий. Черный. Не американского типа. Энергичное лицо. Это доктор Тейслер. С ним вместе вышел ко мне и низенький Блисс. Я передаю докторам свои наблюдения…

— Каково в общем состояние больного? Скоро ли можно надеться на его поправку?

— Ах, нет!.. Архиепископ ни в каком случае поправиться не может. Для этого нужно вложить в него и сердце новое, и почки новые…

— Но все же у вас, докторов, есть же хоть маленькая надежда на излечение? — допытываюсь я, желая так или иначе отделаться от висящего над головой тяжелого сознания безнадежности владыки…

— Итак, даже при благоприятных условиях только шесть педель? — с отчаянием еще раз спрашиваю я.

И в ответ американски-холодное, добивающее:

— Но в этом случае силы его будут постепенно падать. Одновременно болезнь будет забирать силу. Может случиться, что несколько предсмертных дней — и в бессознательное состояние впадет. Но мы постараемся, чтобы катастрофа не случилась внезапно…

Вот все, чем поделился со мной доктор. Не предвидя такого откровенно-жестокого приговора, я взял с собою к доктору и отца Романа. И вот теперь вдвоем мы вышли в приемную гостиную. Уселись на диван. И выплакались. Здесь же дали слово никому не говорить того, что услышали от докторов.

Но то, что мы хотели сделать секретом от христиан, не было секретным делом для докторов и для репортеров… Итак, всему Токио оповестили: «Николай при смерти».

Возвратившись в миссию, я послал сразу же товарищу и другу владыки сотруднику нашей миссии протоиерею Инженерного Замка в Санкт-Петербурге телеграмму такого содержания: «С Нового года астма усилилась. Владыка в госпитале. Положение критическое. Уведомьте владык», — разумел членов Святейшего Синода…

Днем у владыки посетители русские. Был советник посольства. Говорят, владыка поразил их своей бодростью. Когда же я пришел к нему вечером, он, ничего не вспоминая про утро, поздоровался, встал с кресла, прошелся по комнате и говорит: «А посмотрите-ка, еще не так плохо: ходить могу». Было время чая. Владыка надумал и сам напиться чаю, и меня напоить. И все ему хотелось делать самому…

Владыка был так хорош, что утренний разговор с доктором как-то поблек в моем сознании и, возвратясь в Суругадай, я горячо молил Господа о даровании выздоровления болящему архиепископу нашему Николаю.

Суббота. Я приехал к владыке утром. «Спали ли?», — спрашиваю. «Разумеется, спал. Только разве это настоящий сон! Усыпляют лекарствами… Да вот дня два-три посмотрю. Если лучше не будет, домой возвращусь».

Владыка скучный, задумчивый. Разговор не вяжется. О чем думал в эти часы больничного уединения старец? Можно было иногда догадываться только по отдельным фразам. «Некоторые желают знать минуту смерти. Желают, например, чтобы отец явился и сказал: помни такое-то число. Нет, я этого положительно не желал бы. Если умирать, так не зная, когда умрешь». Как, однако, судьба устроила вскоре совершенно обратное этим словам…

Воскресенье. Собор переполнен христианами. Я совершал литургию. Как сиротливо в соборе! Вот в левом приделе, бывало, стоит он коленопреклоненный и усердно молится во время Херувимской. Вот, бывало, на чтение Евангелия он непременно выйдет на клирос, чтобы не пропустить ни одного слова. Нет с нами нашего молитвенника и сомолитвенника! Вместо этого на ектениях поминаем «болящего архиепископа Николая», читаю молитву о даровании ему исцеления после сугубой ектений. Молебен. Вздохи христиан, при упоминании имени владыки широко крестящихся. Платки у многих воспитанниц женской школы приложены к глазам. Слышны всхлипывания. Ох, крепкие нужны нервы для того, чтоб в такой обстановке и самому не заплакать.

Но и после обедни не сразу я мог отправиться в больницу… Лишь в четвертом часу увиделся я с владыкой.

«Однако Вы сегодня поздно. Да ходите Вы почаще», — говорит владыка. Я ему объяснил, что меня задержало. Успокоился. «А Вы молебен за меня служили? Спасибо Вам за любовь. И христиане были? Очень меня трогает. Молитесь! Молитесь!.. Не услышит ли Господь вашей и христианской молитвы!»

Спрашиваю владыку о здоровье. И как он сразу переменился! «Ради Бога не раздражайте меня. Вы же знаете, что я первый ненавижу свою болезнь! Ведь разве это жизнь! Одна канитель! Ничего не могу делать. Только ешь да спишь. Разве это жизнь? Дайте мне исцеление! А если не можете, — к чему эти сочувствия!» Я только и мог сказать владыке, что сейчас исцелил бы его, если бы это в моей силе было. Но это в Божией власти. А в нашей силе лишь молиться Богу об исцелении Вашем. «Вот, пожалуйста, молитесь», — как-то необыкновенно мягко и просительно закончил владыка…

16-го числа прибыли христиане города Тоёхаси. Давно уже они дали обещание построить у себя в городе церковь. Но доселе сие обещание не было приведено в исполнение. Было собрано лишь 3000 иен денег. Услышав о болезни владыки и боясь остаться в его миссии не исполнившими своего обещания христианами, собрались христиане и решили: церковь построить; для этого собрать еще 3000 иен; об этом своем решении теперь же, пока еще жив владыка, доложить ему. Но как доложить? К больному никого из посетителей, за редкими исключениями для русских, не пускают. Христиане явились ко мне и просили во что бы то ни стало свидеться с владыкой. Я взялся устроить это так, чтобы для владыки было как можно меньше волнений. Рассказал ему все, что сам узнал от христиан. Показал ему план местности, где будут воздвигать храм. Владыка всем живо заинтересовался. И непременно просил показать ему тоёхасских христиан. А они уже ждали в приемной комнате. Вошли. Молча приняли благословение, со слезами на глазах. Но владыка забыл и мое наставление «не говорить, а слушать», и свое обещание «только благословить». Стоя, низко, по-японски, поклонился всем христианам. Смеялся смехом радости. Горячо благодарил христиан. «Вот это для меня настоящее лекарство», — говорил владыка. Необычайная подвижность, веселое оживленное лицо, смех, разговоры: когда начать, где строить, — как все это не гармонировало с приговором докторов! Не верил я своим глазам, видя такого владыку. Да и христиане ушли утешенными: «На этот раз еще, кажется, не конец, а лишь повестка: помни о конце! Но если еще болезнь повторится — тогда уже не выздороветь будет, тогда конец будет», — заявил владыка христианам Тоёхаси, прощаясь с ними. С надеждою, что на сей раз «еще не конец», вышли христиане из комнаты владыки, сердечно благодаря меня за доставленную радость видеть владыку…